Хербьёрг Вассму - Седьмая встреча

Он протянул ей новый карандаш с остро заточенным грифелем. Она попробовала писать и не смогла. Он взял у нее из рук карандаш, блокнот и вопросительно поглядел на нее. Она шепотом назвала ему свой адрес, он записал его. Печатными буквами. Как на машинке.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел человек, похожий на Горма.

— Я слышал, что в мое отсутствие здесь произошли драматические события. Ваши переговоры окончены? — строго спросил он.

— Я как раз собирался проводить нашу покупательницу, — сказал Горм и схватил со стола юбку.

В коридоре он остановился. Уголок рта у него дергался.

— Хочешь, я выведу тебя через черный ход?

— Не надо, спасибо, — прошептала Руфь и бросилась бежать.

Уже на улице она вспомнила, что у него светлые, коротко остриженные волосы, на макушке они вились. Красивые пальцы, небрежно подрезанные ногти.

Прибежав домой, Руфь упала на собачью шкуру, даже не включив радио. Какой позор! — думала она. У нее вырвались рыдания, это были чужие рыдания, не ее, перед собой она видела глаза Горма.

На другой день Руфь прогуляла практику. Это было равносильно самоубийству. Она лежала в кровати и убеждала себя, что смертельно больна. В дверь неожиданно постучали. Она затихла, как будто ее не было дома.

— Тебе посылка, — громко сказала хозяйка.

— Пожалуйста, положите ее у двери, — больным голосом попросила Руфь.

— Ты плохо себя чувствуешь? Тебе что-нибудь принести?

— Нет, спасибо, у меня насморк. Не хочу, чтобы вы заразились.

— Скажи, если тебе что-нибудь понадобится.

— Спасибо, это скоро пройдет.

Руфь лежала и ждала, когда хозяйка уйдет, потом встала. У ее двери лежал мягкий пакет в оберточной бумаге. Ее имя было написано твердыми прямыми буквами. «Р» в слове Руфь было намного больше всех остальных букв. Марки на пакете не было. Должно быть, его принес рассыльный. Кроме юбки, в пакете лежала записка. Буквы поплыли у нее перед глазами, хотя почерк у него был очень четкий.

«Можно с тобой встретиться? Позвони мне, мой телефон 2–17–19».

Юбка жгла пальцы. Но Руфь все-таки надела ее. И до полудня ходила в ней по своей комнате. Она думала о Горме, о подкладке из тафты и о разрезе. Мягкий шерстяной габардин. Руфь не сняла юбку и тогда, когда села готовиться к уроку, который ей предстояло дать.

К одиннадцати часам, уже перед самым сном, юбка перестала жечь ей бедра. Если бы Руфь не боялась ее помять, она и легла бы в ней. Теперь это была ее юбка.

«Можно с тобой встретиться?» Что он имел в виду? Почему не спросил у нее об этом еще в магазине? Он живой человек? Или появился там лишь затем, чтобы она сильнее почувствовала весь позор своего поступка?

Руководитель практики был доволен. Про юбку не было сказано ни слова. Руфь рассказывала об Иосифе и его братьях. Она стояла перед классом и изображала все в лицах. Это было легко, достаточно было вспомнить Эмиссара, и все получалось само собой. И юбка, как положено, обтягивала ее бедра.

По дороге домой она зашла в телефон-автомат возле булочной, опустила монетку и набрала номер. Ответил женский голос. «Алло». Руфь не знала, чего она ждала, но сказать что-нибудь было выше ее сил.

— Алло, говорите же! — повторил голос на южном диалекте.

У Руфи пересохло во рту. Вот и все. Не успев подумать, она повесила трубку. Постояла с опущенной головой.

Стекло с правой стороны было разбито. В будку влетал мокрый снег и ложился на потрепанную телефонную книгу. Когда Руфь открыла дверь, на нее с воем ринулся ветер. На коду она придерживала рукой воротник пальто.

Когда они остались в кабинете одни, Горм как раз собирался рассказать Руфи, что летом видел ее в аэропорту.

Но тут пришел отец, и говорить было уже поздно. Он не допускал мысли, что Руфь могла оказаться воровкой. И не мог заставить себя смотреть на нее как на воровку. Он слышал поговорку, что воров делают обстоятельства, но не знал, как воры выглядят и что толкает их на кражу. Ведь отец Руфи проповедник! Что бы с ней было, если б он узнал о ее поступке?

Горм не мог себе представить, какие обстоятельства могли бы его самого толкнуть на нечто подобное. Он вдруг увидел Руфь, как она стояла тогда в конторе. Странд и фрекен Эббесен говорили о ней так, словно она была бессловесной тварью, она же глядела куда-то вдаль.

В кабинете им овладело неудержимое желание обнять ее. А когда она пыталась и не могла написать свой адрес, потому что у нее дрожали руки, и ему пришлось самому это сделать, он ощутил эту дрожь у себя в груди. В самой глубине, где все было мягким.