Чайковская - Unknown

переговорник и запросила лабораторию.

– Ал? Готово ли?

– Да, – отозвался он. – Все готово.

– Ты можешь сейчас подъехать ко мне на работу? У меня очень скоро назначена

встреча, и я…

– Да конечно, о чем ты говоришь! – в голосе его прозвучала улыбка.

Он прикатил в рабочей одежде, и Ормона наблюдала за ним из окна кабинета.

– Пусть о тебе думают только хорошее, – войдя, Ал протянул ей золотой

медальон на кожаном шнурке. – Если захочется, его можно пересадить на цепь.

– Неважно.

Она внимательно посмотрела на изделие, изображавшее мужчину и женщину, сплетшихся в любовном экстазе.

– Кристалл внутри?

Ал, с улыбкой следя за выражением ее лица, аккуратно коснулся правой груди

золотой женщины. Ормона ухмыльнулась и покачала головой. Если он когда-

нибудь выйдет из подросткового состояния, это будет чудом.

Медальон раскрылся, и внутри него в специальном углублении алел кристалл.

– Отлично. Чем могу отплатить?

– Ты прости Танрэй, если она сделала тебе что-то плохое. Это ваши дела, а я в

женские ссоры вмешиваться не хочу, но… ей не по себе от раздора с тобой.

Ормона закусила губу. Лучше бы он попросил ее… да о чем угодно попросил –

всё было бы сбыточнее, чем прощение его жены. Это все равно, что полностью

простить себя за какой-нибудь, пусть даже нечаянный, но цепляющий совесть

проступок: на словах сколько угодно, а в душе все кривится, как вспомнишь…

– Я подумаю.

Ал изящно поклонился ей и вышел.

* * *

Сетен проснулся глубокой ночью от стойкого ощущения какой-то помехи, что

отогнала сон.

Все верно. Рядом находилась смежная комната, где часто работала жена, и

сейчас оттуда доносились приглушенные голоса, а под дверью помаргивал

призрачный голубоватый свет. Эти звуки его и разбудили.

Постель со стороны Ормоны, хоть и примятая, была пуста.

Тессетен набросил на плечи длинную и широкую шелковую накидку, подпоясался шарфом и, прихрамывая, вышел в кабинет.

– И что тебе не спится? – он помял руками плечи неподвижной жены, наклонился поцеловать в шею и вдруг почувствовал, что здесь что-то не так. –

Родная моя, ты что?!

Ормона плакала. Не во сне – наяву! Не та семнадцатилетняя девчонка, иллюзии

которой были разбиты проклятой реальностью, а тридцатишестилетняя

женщина, повидавшая, наверное, уже всё в этой безумной жизни.

Только сейчас он обратил внимание на то, что было в записи, которую смотрела

жена.

Бескрайние заснеженные дали и уже оттаявшие города, реки, воды которых

несли малюсенькие – с такой-то высоты! – льдинки к бухте Коорэалатаны, к

этой братской могиле пятисотлетней давности… Солнце, искоса пригревавшее

весенний Оритан… Лицо Фирэ, совсем еще мальчика, лицо незнакомой

голубоглазой девочки…

– Я не помню ничего, – прошептала она. – Я не помню эти улицы, а когда-то

безнадежно хотела их забыть. И вот – забыла!

– Значит, для тебя так лучше, – он подвинул второе кресло и сел рядом.

– Мне страшно.

– Тебе?! Ты шутишь?

– Я стала замечать… это не первый случай… Я не помню многих вещей из

вчерашнего дня, на их месте просто какое-то пятно…

– Почему же не сказала сразу?

– Я боялась. И отгоняла эти мысли.

– Но, может быть, ты правильно их отгоняла, и всё это чепуха? Многие

действия мы совершаем машинально и не помним от рассеянности, сделали мы

то-то и то-то или нет… Но это ведь не значит…

– Только не я с моей «отягощенной наследственностью», – ровно проговорила

она, тонкими пальцами стирая слезы.

Сетен был единственным человеком, узнавшим от нее о болезни матери.

– Тогда завтра мы пойдем к Паскому, и пусть он там всё у тебя проверит, – он

повертел рукой над головою. – Если это оно, то его можно остановить в самом

начале…

Она безразлично кивнула и продолжила:

– А теперь я смотрю на то, как погибает вон там, на этих съемках, моя родина, и

понимаю, что куда лучше помню ее древней экваториальной страной, чем

Оританом вчерашнего дня. Мне страшно, что забудется всё, понимаешь? Всё. И

то, зачем мы жили, и то, за что умирали… Что строили, чему радовались, о чем

плакали… Нас просто вытрут из памяти этой планеты. О нас будут врать, что

все, чем мы дышим – никогда не существовало. А мы станем уже другими, забудем о себе и не сможем заткнуть их лживые глотки, Сетен! И еще хуже –

если мы сами же будем отвергать наше собственное существование. Лучше