Чайковская - Unknown

диалекта в ее исполнении стали попросту непонятны. Ормона слегка ее

протрезвила, и Фьел-Лоэра сразу же вернулась в свой привычный тоскливый

образ, какой была при их первой встрече. Замкнувшись в себе, она снова

прилипла к бокалу.

– И чем же у вас занимаются, сидя по домам?

Северянка поморщилась, и лицо ее стало злым.

– Ждут, когда наконец издохнут! – и, помолчав, добавила чуть мягче: –

Собирают друг о друге сплетни, шьют, вяжут, вышивают и вообще мастерят

всякую никому не нужную чепуху, чтобы убить время. Кормят и обстирывают

наших… – Фьел-Лоэра устремила взгляд куда-то в потолок и почти закричала: –

бесподобных пупов земли! Вытирают сопли и ж-ж-ж… задницы отпрыскам

этих пупов. Ну а кроме функции прислуги, украшают себя и остальную мебель в

доме. Хочешь так жить, м? Южанка? Хочешь? Брось своего хромого, выйди за

моего братика!

Ормона осталась невозмутима. В гостиную тихо вошел волк Ко-Этла и прилег у

двери. Она на всякий случай осторожно потянулась к зверю – проверить, нет ли

в нем кого-то еще, но тот оказался один в своем теле, обычный волк, без

лишних «примесей». Впрочем, беседовать с пьяной сестрой северянина о чем-то

запретном женщина и не собиралась.

– Ты пробовала говорить с Эт-Алмизаром? Что думает он обо всем этом?

– Эт-Алмизар! – передразнивая, болезненно покривилась Фьел-Лоэра. – А есть

ли ему до того дело, до всех этих соплей и пеленок?

– Я не о пеленках и не о мебели… К слову, а почему ты не родишь? Как я

поняла, других способностей у тебя не имеется… Во всяком случае, ты обрела

бы какую-то, не самую нелепую в этой жизни цель…

Северянка в ярости ударила рукой по столу и в пьяном запале не почувствовала

боли:

– Чтобы появился третий, нужно обоюдное желание двоих! Как будто тебе

неизвестен этот древний постулат! И даже если бы он был согласен, я не пошла

бы на это только для того, чтобы, видите ли, скрасить свои серые будни. Тебе

легко говорить, у тебя здесь все замечательно…

Ормона провела ладонью над салфеткой, и та обратилась в иллюзорную

бабочку. Позволив полюбоваться своими крылышками сверху, мотылек сложил

их над стройным туловом, привстал на тонких лапках и завертел усиками.

– «Куарт», – глухо заговорила Ормона, пристально глядя в зеленоватые глаза

собеседницы, – приводят в этот мир не для того, чтобы потешить чье-то

самолюбие, скрасить серые будни, увеличить численность населения и рабов

для государства, а также не затем, чтобы обеспечить себе «опору в старости».

Если твоя цель – одна из этих, лучше забудь. Учитель ведет за собой тринадцать

не для увеселительного пикничка, а женщина приводит сюда «куарт» не для

того, что я перечислила.

Она ухватила двумя пальцами узорчатые крылья и подняла насекомое. Фьел-

Лоэра молча переводила взгляд с нее на бабочку.

– Приведенный «куарт» – это ясная и определенная цель двоих попутчиков, это

одно из незыблемых условий твоего собственного Восхождения. В мир

приходит мотылек, и сначала о нем мало кто знает, потому что почти все

утратили способность видеть неявное. Постепенно там, внутри, он

превращается в гусеницу, живя одновременно на двух планах. Когда рождается

гусеница, мотылек прячется внутри нее и ничем себя не проявляет до поры до

времени. Гусеница ест, спит и растет, постепенно обращаясь в куколку, а что

лет в пятнадцать-шестнадцать выползет из этой куколки, это половина на

половину: смотря что за «куарт» живет в ней, и смотря что сумели дать этой

гусенице и куколке окружающие, в том числе – попутчики, ее родители. Это

тоже ученик, но только твой, твой собственный, которым ты сможешь

гордиться… или… или которого станешь стыдиться. Но важно привести в этот

мир не лишь бы кого, а только нужный «куарт», а Учителю – найти все

тринадцать своих учеников…

– Я помню всё это, – холодно ответила Фьел-Лоэра. – До нынешнего

воплощения я всегда жила на Оритане. Поэтому даже сейчас, среди этих

вырожденцев, я забыла не все. Но, знаешь, хочу забыть! Хочу, потому что

понимать, что ты утратила все, все свои возможности, свою волю, свою свободу

– это невыносимо…

Ормона жестом фокусника взмахнула рукой и отбросила салфетку на

столешницу.

– Ты жила тогда в Эйсетти?

– Да.

– И как тебя звали?

– Эфимелора.

– Ты… – будто пораженная молнией, Ормона онемела, уставившись на Фьел-