Чайковская - Unknown

Фирэ перевел себя в состояние «алеертэо», и оттуда его пациент предстал в виде

пучка мощно светящихся пульсирующих, переплетенных между собой нитей.

Ток света гнал жизненную энергию в семь участков сущности и там

перераспределялся в каждую клеточку тела. Лишь покалеченная конечность

казалась умирающей: в нее поступал минимум света, и она, слабо мерцая, гасла.

«Позволь мне лечить тебя», – по традиции целителей обратился Фирэ к «куарт»

мужчины.

На физическом уровне Сетен его даже не услышит, но с сутью его юноша

договорился и был допущен внутрь больного организма.

Совместив свою здоровую конечность с пораненной ногой пациента, юный

кулаптр тяжело, преодолевая сопротивление, стал передавать информацию-

слепок в травмированные ткани. Окончательно вымотавшись, вскоре он заметил

признаки зарождения матрицы, по алгоритму которой потом станет работать

излеченный участок. Полностью убрать увечье, до абсолютного выздоровления, было невозможно, зато Фирэ мог бы теперь время от времени корректировать

слабеющие связи и обновлять матрицу: организм Учителя теперь уже воспримет

его как своего.

Юноша выбрался обратно, в себя, перевел дух и открыл глаза.

Учитель смотрел на него с восхищением и теперь даже не пытался скрыть это

под циничной маской.

– Ты и прежде был нерядовым целителем, Коорэ, сколько я тебя помню! –

проговорил он. – Скажи, а ты помнишь, как однажды смог оживить мертвого

мотылька?

Фирэ уже хотел было отказаться, ведь отныне он не помнил уже почти ничего и

не имел права называться своим именем, как вдруг в голове возникла

отчетливая картинка.

Он не знал сейчас, сколько ему там лет, потому что видел из собственных глаз, но судя по молодости отца-Учителя, еще того, не Падшего, Ала – не больше

десяти-двенадцати. Они только что о чем-то беседовали, сидя на берегу узкого

ручейка, что чуть ниже впадал в бурную Ассуриа, как вдруг течением к ним

принесло утонувшую бабочку с огромными алыми крыльями, похожую на

чудесный, но сорванный и увядший цветок.

«Вот об этом я и говорил», – вздохнул Ал, поднося ее на ладони к сыну и

отбрасывая за плечо прядь длинных темно-русых волос.

Они оба склонились над погибшим насекомым. Фирэ увидел собственные

детские руки. Увидел детально, с этой траурной каемкой под ногтями – еще бы, столько лазить по горам и пещерам, сколько он! – мозолями на ладошках и

царапинами от мелких шипов какого-то растения. Одна поддержала кисть отца с

внешней стороны, вторая накрыла «домиком» ладонь с алым мотыльком. Ал

смотрел на него со своей обычной мягкой улыбкой и ждал, не гадая о том, что

будет. В его серых мальчишеских глазах – обычное любопытство ребенка, который, даже став взрослым, не пытается предсказывать или объяснять, а

попросту впитывает данность.

Насекомые просты, и оттого передать одному из них матрицу жизни нетрудно, если погибло оно не слишком давно. Фирэ сосредоточился, и темный силуэт

мотылька постепенно начал сиять – сначала тельце, потом контуры, прожилки в

крылышках, нимб вокруг крылышек…

Они с отцом раскрывают руки – и, победно сводя-разводя паруса огромных

алых крыльев, лишь слегка поблекших от воды, на ладони Ала сидит живая

бабочка. Да, она умрет ближе к вечеру, ей не встретить завтрашний восход, ее

срок придет сегодня. Но она пережила свою смерть – это ли не чудо?!

Тессетен смотрел на Фирэ с тем же выражением, что и Ал в воспоминании, теми

же мальчишескими серыми глазами, с той же полуулыбкой ожидания чуда. Но

чудеса кончились, вернулась реальность.

– Помню… – прошептал Фирэ и посмотрел на собственные изодранные горной

кошкой руки.

– Это всё наносное, – Сетен коснулся его запястья и своей ноги. – Это все

сгорит или, на худой конец, сгниет. Не надо за это цепляться. Когда ты оживлял

бабочку, ты смотрел в суть вещей. Ты всегда умел возвратить меня в этот мир, в

эту реальность, если я слишком уж забредал в чащу условностей и сложных

понятий…

Он по очереди спустил ноги с постели и взялся за костыли:

– Идем сейчас со мной. У меня есть к тебе дело.

Фирэ встал и помог подняться ему. Учитель ни за что не попросил бы сам, не

признал бы, как его ослабила эта болезнь. Он упрямо двинулся к выходу, подволакивая увечную ногу. Молодой кулаптр видел, как от напряжения

трясутся его руки, когда он переносит вес тела на костыли, и юноше казалось, что надо как-то прекратить это самоистязание.