Чайковская - Unknown

кресле с высокой спинкой. Сетен сидел у окна, спиной к свету. Костыли

валялись подле, а пальцами он в задумчивости слегка поглаживал широкий

браслет на запястье.

– Теперь шутки в сторону, Фирэ. Ты готов помочь Ормоне?

– В чем? – растерялся юноша.

Тессетен слегка двинул руками, и все звуки зазвучали приглушеннее, будто на

комнату накинули невидимый купол.

– У нас до сих пор нет от них вестей, а они там уже десять дней.

– Мне нужно отыскать ее? Но как я это сделаю?

– В течение многих десятков, если не сотен воплощений ты был ее сыном.

Всегда. Непременно. Ты и теперь должен был… да ладно, дело прошлое, раскол, будь он проклят! Она передала тебе от себя столько же, сколько этот

меч, – Сетен мотнул косматой головой на стену в изголовье кровати, – впитал от

Ала и от тебя. Только ты способен удвоить ее возможности и превзойти за счет

целительских особенностей. Ты ведь часто замечал в себе, что четко ощущаешь

испытываемое кем-то другим?

Фирэ кивнул. Это было ему знакомо. И чаще всего ему было очень больно, потому что он лечил этих «других», раненых, искалеченных, с выжженной

душой.

– Если ты поможешь моей жене расположить к себе тепманорийцев и уговорить

на сотрудничество, ты спасешь весь Кула-Ори от деградации.

– Так каким образом мне этого достигнуть?

– Отыщи ее, осмотрись, что там делается. Защити ее, если нужно. Она как-то

делала это, когда искала тебя, и я теперь знаю, что это возможно.

– Она искала… меня?!

– Да.

Юноша стал озираться:

– Н-наверное, мне нужен какой-нибудь предмет, который принадлежит ей и

который она долго держала при себе… Что-то из одежды, может? Украшение?

Да, наверное, подойдет даже волосинка!

– Надо поискать. Если она не прихватила все нужное с собой, то у нас есть

шанс…

– И еще… Есть тут где-нибудь зеркало?

Тессетен покачал головой:

– Я убрал все зеркала, когда понял, что они вытягивают ее в иные пространства

во время сна. Ей я сказал, что не желаю лицезреть свою образину, и ее этот

ответ, кажется, устроил. Чем она пользовалась, так это нашим мечом или

собственным отражением в воде. Поскольку делала она это осознанно, не во

сне, риска не было, и я не возражал. А еще… вот, – он подкатал рукав рубашки

и показал браслет полностью. – Много лет назад, как только мы стали жить в

этих краях, жена подарила мне его и потребовала обещания не снимать ни при

каких обстоятельствах. И он всегда напоминает мне о ней, как ни посмотрю.

Попробуй с ним! – Сетен сделал движение расстегнуть зажимы, но Фирэ с

отрицающим восклицанием ухватил его за руку.

– Не снимайте. Он бережет вас!

– Ты думаешь? – удивился Учитель, уже другими глазами рассматривая

причудливый орнамент.

– Я не думаю, я вижу.

Он уложил руку собеседника на подлокотник, снова снял со стены меч и, сжав

ладонью браслет, заглянул в отражение, уже не удивившись иной внешности

человека, смотревшего оттуда. Образ его растворился, словно марево, и

пропустил глубже. Замелькали горные отроги, снега, тучи и позёмка. Миллионы

ликов растаяли за считанные секунды, унося его воображение в неведомую

даль.

– Покажи! – шепнул он, и тучи разошлись, а ветер прицельно раздул сухой

морозный снег на заледеневшей поверхности озера, а там, в прогалине, в черной

воде показался город. Этот город затягивал в себя, в омут, и Фирэ не стал

сопротивляться, даже прыгнул очертя голову вперед.

Кажется, он на мгновение лишился чувств, а когда пришел в себя, то понял, что

стоит и смотрит на каких-то ребятишек, которые выстроились на возвышении

под дружным рядом безлиственных деревьев с белыми стволами. Дети, кажется, пели – он все еще был оглушен, а звуки всегда приходят в последнюю очередь.

Все кругом было белым-бело от снега. Он не без труда заставил себя повернуть

голову и увидел ту, ради которой отправился сюда. Она вдохновенно взирала на

поющих и, застигнув его взгляд, ответно улыбнулась – так, слегка, одними

глазами. Ормона куталась в широкий меховой плащ с капюшоном, румяная, с

огнем во взоре, совсем юная девушка, если не знать ее истинного возраста.

Появились звуки. Дети пели какой-то гимн, старались, а взрослые

светловолосые и укутанные люди с гордостью взирали на них из «зрительного

зала» – небольшой круглой площади посреди города. За сценой росли странные

деревья, каких прежде Фирэ не видел.