Gurulev - Rosstan

– Я эгоист, и мне больше нравится та часть твоих дум, которые посвящены непосредственно мне.

– Ты, оказывается, хороший рассказчик.

– Разболтался я вчера.

– Не разболтался. Ты рассказывал о соседях. Об Ольге Николаевне, о Фекле Михайловне. Мне ее захотелось увидеть.

– Я помню. Я весь вечер помню до мельчайших подробностей, – Лахов чиркнул спичкой и дождался, когда пламя окрепнет. – Мне вот теперь кажется, что я и сам лишь вчера узнал своих соседей. Может, мне прежде и не думалось о них никогда. А? Некогда все. Опять я какую-то путаницу несу. – Лахов, все еще стоя на коленях, вопросительно посмотрел на Ксению.

– А ты не оглядывайся. Говори что хочешь и как хочешь. И думай о том, о чем тебе думается. Это человеку иногда очень надо.

*

Был день и была ночь. И снова был день. И были новые заливы, берега, дороги. Они нигде не задерживались надолго и новый вечер проводили на новом месте. К полудню Лахов, как обычно, начинал испытывать беспокойство, желание уехать и успокаивался, лишь сев за руль. Ксения не противилась столь частой перемене мест.

– Так ты говоришь, что наш мир – дороги? – спрашивала Ксения и, не ожидая ответа, бодро соглашалась: – Пусть будет так.

Однажды Лахов проснулся и долго лежал, пробиваясь сквозь сонный туман, раскачиваясь между сном и явью. Было еще темно, накатно шумел Байкал, и палатка упруго вздрагивала от тугих порывов ветра. Лахов не мог понять, почему он проснулся в столь неурочный час, и вдруг понял: послезавтра последний день отпуска, послезавтра возвращаться в город. И ведь не думал или старался не думать, не брать себе в голову мысль о скором возвращении на службу, а вот, поди ж ты, не дремал в тайных глубинах сознания сторожек с механизмом времени, и, когда пришло время, сторожек сработал.

– Ты почему не спишь? – спросила Ксения.

– Сплю, сплю, – ответил Лахов и тут же отметил для себя, что он впервые за все эти дни сказал Ксении пусть маленькую, невинную совсем, по неправду. А ведь он был счастлив от сознания того, что ему не было нужды прибегать ко лжи, он говорил лишь то, что думал, и надеялся быть понятым, и с религиозной святостью держался этой правдивости, словно отгораживался от той прежней жизни, где естественность отношений могла нередко причинить боль.

«А дальше что?» – спросил сам себя Лахов и понял, что он спрашивал себя о Ксении. «А само покажет», – прикрылся он привычным ответом и попытался нырнуть в теплую глубину сна. Но сон не шел, и его легко вытолкнуло из сна, как вода выбрасывает на поверхность поплавок.

Он и думал о Ксении, но как-то странно; на ум приходили будущие летучки, на которых его должны, похоже, потрепать за последние, в спешке сданные материалы, думалось, что вот срочно надо будет выехать в командировку, давно запланированную, но к которой очень не лежала душа, думал о своей не очень уютной комнате, о повести, которую он когда-нибудь все же напишет, и тем не менее в этих думах присутствовала и Ксения. Так бывает, когда разглядываешь что-то заинтересовавшее тебя, а боковым зрением видишь что-либо еще и держишь в памяти. И первое от второго, или наоборот, странным образом зависят и влияют друг на друга. И еще почувствовал, что эта круговерть дум одновременно отдаляет его от Ксении, уносит его в суетливость и одиночество, которое уже давно поселилось в нем, и сейчас Алексой Лахов уже не знал, сумеет ли он из своего одиночества вновь пробиться к другому человеку.

*

– Алло, здравствуй! Это ты?

Лахов жевал кусок колбасы, запивал его черным, каленой крепости чаем, обжигался, будто спешил, хотя весь, большой еще остаток дня решил провести дома, немного поработать, а быть может, написать первую страницу повести, которая хоть как-то оправдает потраченные на ничто дни. И в это время раздался звонок.

– Алло, здравствуй! Это ты?

Он сразу же узнал голос Ксении и профессионально взбодрился для телефонного разговора.

– Я, я! Здравствуй, Ксения.

Последнюю неделю Лахов пробыл в командировке, в той, запланированной еще до отпуска, но к которой не лежала душа. Досыта намотался по району, приехал поздно ночью, отсыпался до самого обеда и вот теперь завтракал.

Едва он после сна показался в коридоре, как к нему тотчас присунулась Фекла Михайловна, сторожившая у самой двери, заговорщицки поманив пальцем:

– А тебе девушка кака-то каждый день звонит. Такая ласковая да уважительная. Я тебя ей хвалила.

– А-а, ну-ну! Спасибо, Фекла Михайловна, – и Лахов торопливо проскочил в ванную и закрылся на крючок, опасаясь, что соседка двинется следом.