Чайковская - Unknown

безразлично. Это, видно, боль вылетела из него, напугавшись той выжженной

пустыни, в которую обратилось его сердце!

– Мама! Мама! С тобой когда-то здесь случилось то же самое!

Юноша попятился и кое-как выкарабкался на берег. Что привело его сюда? Что

удержало на краю в последний миг? А может, это сам Фирэ летит сейчас ко дну, оставив свою оболочку, получившую возможность созерцать или

анализировать?

– О, мама! Как же больно и страшно было тебе в тот ужасный день!

Он сел прямо в снег. Он – Фирэ. Он родился восемнадцать лет назад в Эйсетти, в семье сына советника Корэя. У него есть брат Дрэян, старше него на десять

лет. Полгода назад умер дед. Полгода назад попутчица Саэти уговаривала Фирэ

бросить все и уехать отсюда. Вчера не стало ее. Вчера не стало родителей.

Сегодня умер и Фирэ.

Юноша засмеялся, здоровой рукой вытащил из кармана плаща ополовиненную

флягу и сделал большой глоток, обжигая рот и горло. А, так вот что привело его

сюда! И почему он раньше никогда не пробовал этот эликсир забвения, прощающий всё и всех со всем примиряющий?

Фирэ побрел по сугробам обратно в город, а за ним бездомным псом тащился

тот, светящийся, из пропасти. Каких неприятностей ему надо? Чего привязался, дурак? Катись назад, паутинчатая боль, без тебя легче! Не вспоминается ничего, ни капли… но это же и хорошо! Проклятье! Это же так хорошо!

Он попытался снова вспомнить день катаклизма полутысячелетней давности – и

налетел на глухую стену. Но тут должна быть, всегда была дверь! «Отвали, сосунок, нет тут дверей! Тут стена, не видишь?» Он помотал тяжелой, кружащейся головой и решил зайти с другой стороны, не так далеко в прошлое.

«Убирайся, щенок! – рявкнул некто, очень знакомый, в болезненно-желтом

плаще. – Эти воспоминания только для того, кто умеет терпеть боль. Кто слабак

– лишается памяти на будущее воплощение! И так всякий раз, пока не забудет

все насовсем! Проваливай, малодушный, тебе не место за этой стеной!»

– Ну хотя бы прошлую, хотя бы предыдущую жизнь! – путающимся языком

взмолился Фирэ.

Двери не было. Дверь была замурована, и кто-то гнал его прочь от свежей

кладки с еще не просохшим раствором: «Вон! Ты хотел анестезии? Так живи

себе в вечном наркозе!»

Он не помнил ничего. Вместе с его болью ушло и то, что было собственно им, что помнило всегда и всё.

Фирэ зашел в заброшенный парк и забрался на старые карусели, возле которых

они в прошлый его приезд встретились с Саэти. Здесь он играл малышом, здесь

они катались уже подростками, с попутчицей. В те времена Эйсетти еще жил, а

люди не думали, не догадывались о том, что поджидает их впереди.

Забытье не приходило, а он тешил себя надеждой мертвецки напиться и

замерзнуть прямо в этой скрипучей колыбельке на прокорм бездомным волкам.

Вон как раз один – черный, поджарый – смотрит голодными золотыми глазами, ждет… Подожди немного, клыкастый, скоро ты наешься!

«Саэти! – вдруг теплым ручейком заструилось по жилам. – Мы ведь с нею

поклялись тогда друг другу на Самьенском мосту!..»

И светящаяся паутинка, утомившись ждать, вдруг сорвалась с земли и летящей

кометой устремилась в небо, клонясь к северу, в сторону океана.

Фирэ размахнулся и швырнул флягу в соседнюю карусель. Раненая рука слегка

заныла – но только чуть-чуть, ведь боль его только что улетела вон, на север, к

берегам Рэйсатру… Может, собралась наведаться к Дрэяну?

Прощай, боль! Прощай, атмереро! Без вас лучше!

Волк развернулся и потрусил прочь, вскоре потерявшись за стволами деревьев.

* * *

Теперь Диусоэро думал лишь о том, как вернуть клятву своему помощнику.

Война все разгоралась и разгоралась. Старший кулаптр чувствовал, что обязан

сохранить жизнь этому мальчишке, ученику Ала, который, в свою очередь, был

учеником Паскома, а для Диусоэро Паском был самым уважаемым человеком

на свете.

После гибели родных с Фирэ стало твориться что-то жуткое. Он приехал не в

себе и в себя так и не пришел. Они больше не говорили по душам. Юноша

вообще ни с кем больше не разговаривал, кроме как по необходимости –

уточняя военный приказ или отвечая на какие-то бытовые вопросы.

А еще он отчаянно искал смерти. Он звал ее днем и ночью, готовый принять ее

любую – лишь бы скорее.

При нервных срывах такое было у многих солдат, но у него это состояние не

желало проходить. И не раз Диусоэро слышал, как вскрикивает во сне