Чайковская - Unknown

– Считаешь, что я ошибаюсь? – (Кивок.) – Наверное, ты прав. Мужчине проще

понять мужчину, женщине – женщину. А я не понимаю даже Ормону… То есть

мы с нею почти примирились, как мне посоветовал Паском… Не знаю, зачем

ему это нужно, но он настойчиво убеждал меня, что именно с нею мне нужно

договориться. Не понимаю только, почему мне с нею, а не ей со мной. Я

никогда ее не задевала…

Она сложила кисти в этюдник и огляделась в поисках где-то бегавшего Ната.

Здесь, на пригорке, ей хотелось бы остаться навсегда: отсюда открывался

чудесный вид на Кула-Шри, извивавшуюся в направлении залива, и все здесь

напоминало летний Эйсетти до войны. Именно потому Танрэй каждый день

приходила сюда после занятий, отпускала Ната побегать, а сама садилась мазать

бумагу краской. Иногда к ней присоединялся и загадочный Немой, и она

посвящала его в свои мысли, настолько потаенные, что сама удивлялась их

существованию. Но застенчивости не было: немота собеседника странным

образом влияла на Танрэй, позволяя забыть о вечном учительском

самоконтроле.

– Спасибо тебе за компанию, за то, что выслушиваешь всякие глупости, которые я тут несу… А хочешь познакомиться с кулаптром? Вдруг ему удастся

вернуть тебе твой голос? Ты ведь все слышишь…

Немой на прощание поклонился и стал спускаться к реке. Танрэй глядела ему

вслед, борясь с давним желанием пойти за ним и разведать, куда он уходит и где

живет. Но тут повсюду открытая местность, и если мужчина обернется, то

Танрэй окажется в глупом положении.

И тут ей стало холодно и жутко. Страшное ощущение исходило из джунглей за

спиной. Птицы смолкли.

– Нат! Ко мне! – крикнула Танрэй, чтобы звуком собственного голоса отогнать

беспричинный ужас, а заодно призвать обратно Немого, если вдруг что-то

случится.

На память пришли поверья кхаркхи о том, что в джунглях таится нечто, способное уничтожить этот мир, взамен которому явится на небосвод новое

солнце. Танрэй думала, что речь идет о ракетных шахтах, в которых ждут своего

часа смертоносные заряды, однако никаких шахт на Рэйсатру быть не могло.

Дикари верили во что-то другое и представляли его в виде огромной змеи с

капюшоном. Глупости, конечно, однако если ты одна и на много тысяч ликов

вокруг нет ни единого разумного существа, чувствовать начинаешь совсем

иначе, нежели дома в безопасности.

Немой не оправдал ее надежд: он уже успел скрыться с глаз, а страх не

проходил. Земля слегка дрогнула, а где-то бесконечно далеко в горах проурчало

низкое эхо. Танрэй подумала, что если вдруг на Оритане или на Ариноре начали

бы войну ракетами, то, наверное, ее отголоски долетели бы даже сюда. Ал

говорил, что на самом деле не будет никакого похолодания климата, что бы ни

писали другие ученые, а вот радиоактивные осадки станут выпадать по всей

планете.

Воображение разыгралось не на шутку, и вот уже ползущие с юга и

подсвеченные закатом кучевые облака стали казаться Танрэй похожими на

гигантский «гриб» от взрыва распада.

Вдалеке, в стороне джунглей, показалось светлое пятно, стало расти, приближаться. На душе сразу стало легче: это был вдоволь нагулявшийся Нат.

Волк подбежал к хозяйке и запрыгал вокруг нее.

– Я тут уже такого наплела без тебя… – призналась Танрэй, вешая этюдник на

плечо.

Облака снова стали облаками, джунгли – джунглями, а не пристанищем кобры

из сказок кхаркхи.

– Ал всегда говорит, что у меня ошалелая фантазия, – со смехом продолжала

она и потрепала волка по острым ушам. – И он прав. Иногда я чувствую себя

так, словно уже живу в прошлом, как будто смотрю на наше время из далекого

будущего и вижу его. Но не таким, какое оно на самом деле, а облагороженным

флером легендарности. Пожалуй, подобным образом мы сейчас представляем

себе жизнь наших предков-аллийцев…

Волк спокойно брел рядом и как будто даже вслушивался в ее болтовню.

– Веселое у меня окружение, – посетовала Танрэй. – Один не умеет чувствовать, второй – говорить, третий – вообще зверь, четвертая со свету сживет своей

язвительностью, а к пятому и подступиться страшно, чтобы не попасть под

горячую руку… А еще и говорить приходится на языке, который сама же и

создала, и слушатели до сих пор считают улыбку оскалом, а деревья –

обеденным столом…

Нат только чихнул.

Глава пятнадцатая об издержках клятвы доблести и невосполнимых потерях