Чайковская - Unknown

военного блока Ведомства, но внутри не было ничего. Он огляделся в поисках

содержимого, и его осенило заглянуть под койку. Так и есть: само письмо

улетело к стене.

«С прискорбием»… «уведомление»… «сего года»… «под обстрелом»… –

замельтешили строчки.

Оторвавшись от чужого послания, Диусоэро в ужасе поднял глаза. У его

помощника, у этого будущего, по ожиданиям командной верхушки, гениального

целителя, во время налета на Эйсетти вчера погибла вся семья…

Когда много часов спустя Фирэ вернули к жизни, и он, тускло засветившись

перед взором кулаптров, обвел взглядом комнату и лица, стало понятно, что он

не понимает, чего им от него нужно и почему он сам до сих пор еще жив.

Сьетторо пришлось отпустить мальчишку, и, подписывая увольнительную, он

делал это с таким видом, будто тот нарочно подстроил гибель родных, чтобы не

мытьем так катаньем добиться своего.

– Я съездил бы с тобой, – сказал Диусоэро апатично поднимавшемуся в

орэмашину Фирэ, – но двоих нас не отпустят…

К вечеру Фирэ прилетел в Эйсетти. Мало что понимая, просто на инстинкте

перелетной птицы он двинулся к бывшему дому и, не узнав улицу, очнулся.

Улица была той и не той. Вон за тем треснувшим и навалившимся на пригорок

сфероидом должен быть зимний сад соседей, а по левую сторону, в точности

напротив – его родной дом, всегда лукаво подглядывавший за тем, как Фирэ

шагал к нему по дороге. Так было с малолетства – и вот теперь на том месте

торчит что-то черное, переломанное, покрытое, как толстой плесенью, бахромою наросшего за сутки грязного инея.

Всюду мелькали волки, натасканные находить людей, но машины стояли

пустые, а спасательные команды по очереди заскакивали в дома, чтобы не

обморозиться до смерти.

В какой-то момент Фирэ показалось, что он совсем спокоен, что ему все равно.

Мало ли умерло в этой войне? Мало ли умрет еще? Ну вот, пришла и их

очередь. И уж скорее бы теперь пришла его собственная. Что в том такого? Из

чего делать трагедию?

Мусоля в себе эти мысли и не замечая, что они уже начали идти циклом, хороводясь, одни и те же, друг за другом, он точно на ходулях прибрел к тому

месту, которое прежде называл зимним садом.

Всё здесь спеклось в единый черный ком с торчащей во все стороны арматурой.

Волки по привычке взбегали сюда, метались, скулили и поднимали горестный

вой, пока их не отзывали назад.

– Они все были там, когда это случилось… – едва слышно пробормотал за

плечом сосед, дом которого уцелел. – И те три семьи… – он, кажется, махнул

куда-то рукой.

«И Саэти…» – подумал Фирэ.

Он уже сам увидел, как все было. Еще вчера он чуял, что с попутчицей

стряслась беда… Беда… Хватит ли этого слова для того, чтобы обозначить

конец жизни? И не только жизни попутчицы, но и его собственной…

Дым, крики боли, ужас… Чего еще он не видел там, в Рэйодэне и на

Полуострове? Это все обыденно, почти каждый день в году был отмечен таким

моционом. Так почему теперь его сердце стремится в землю и тянет его за

собой? Почему он теряет способность дышать? Ведь ему все равно, он привык!

А может, нужно просто пошире открыть глаза, чтобы наконец проснуться?

Может, все его нынешнее воплощение – чей-то долгий гипноз? Кто-то внушил

ему глупости о катаклизме пятисотлетней давности, о Расколе, о том, что он

родится в чужой семье… Вот сейчас он избавится от наваждения, откроет глаза

уже по-настоящему и увидит над собой маму, настоящую маму – синеокую

красавицу Танрэй. А Учитель, отец, подойдет и скажет: «Это был необходимый

этап, мальчик. Жестокий, но полезный. Мы все рано или поздно подвергаемся

этой проверке. Ты прошел, ты получил урок – и теперь все будет хорошо!» И

улыбнется своей замечательной улыбкой маленького, но мудрого мальчишки, а

в серых глазах запляшут солнечные зайчики…

– Будь все проклято! – заорал Фирэ в глухие небеса.

И взвыли волки, вторя ему, и заплакали женщины.

Потом он нашел себя на Самьенских Отрогах стоящим над пропастью. Впервые

за всю историю Оритана Ассуриа застыла в своем беге по дну недавно

образованного каньона, и здесь теперь тоже было тихо и безжизненно.

Фирэ видел, как что-то, отделившееся от него самого, стремительно падает

вниз, светясь в темноте. Это была какая-то серебристая паутинка с очертаниями

человеческого тела. Наверное, он очень напился… А самому ему пусто и