User - i dfee46a8588517f8

Веру царицы в Распутина поддерживала окружающая среда, решительно заявлял Гурко. «Хвостовы, Штюрмеры, Белецкие и многие другие» отлично понимали, какой вред наносит Распутин, «тем не менее поддерживали его престиж в глазах царицы». Не кто иной, как сам митрополит Питирим, относился к «старцу» с величайшим почтением. «Не подлежит сомнению,— заключал ав­тор,— что если бы та среда, из которой черпались высшие долж­ностные лица, не выделила такого множества людей, готовых ради карьеры на любую подлость вплоть до искательства у пьяного без­грамотного мужичонки покровительства, Распутин никогда бы не приобрел того значения, которого, увы, он достиг» 114.

«Больное время и прогнившая часть общества,— обобщал Шавельский,— помогли ему (Распутину.— А. А) подняться на го­ловокружительную высоту, чтобы затем низвергнуться в пропасть, в известном отношении увлечь за собой Россию» 115.

Как бы ни были верны эти заключения, они не составляют всей правды, а являются только шагом к ней. Неизбежно возни­кает вопрос о причинах гнилости этого общества, так пагубно по­влиявшего на трон. «Больное время»— что это конкретно значит, чем вызвана болезнь?

Первопричина этой болезни, и это все больше будет подтвер­ждаться последующим изложением, состояла в том, что в описы­ваемое время полностью завершился процесс отчуждения гос- | подствующего класса и самого политического режима от страны и 1народа. В свою очередь, эта самоизоляция была конечным резуль­татом исчерпанности строя в смысле его способности двигаться по пути прогресса, хотя бы в какой-то мере идти в ногу со време­нем, частично суррогатно решать поставленные историей задачи. Органическим следствием этой утраты было вырождение верхнего, правящего слоя: государственные деятели с политическим круго-( зором, известной долей независимости и респектабельности,' государственно-бюрократической культуры и опыта, рассчитывав- ' шие не только на царские милости, но и на собственные способ­ности, на сознание своей полезности, оказывались не только не-1 нужными, ной раздражали, мешали режиму, полностью замкнув-, шемуся в самом себе. Опыт всех революций показывает, что канун их характеризуется именно таким состоянием верховной власти и правящей верхушки.

При таком положении дел государственный подход полностью вытесняется личным, служение — карьеризмом, честность — под- ! лостью, достоинство — угодничеством, ум — хитростью, единая ( согласованная политика — враждой и конкуренцией отдельных группировок и клик. Господствуют всеобщий цинизм и безразли­чие, оправдываемые невозможностью что-либо изменить.

Конечным итогом этого процесса является самоизоляция вер­ховной власти от своей же собственной среды, достаточно узкой и, в свою очередь, полностью отчужденной от общества.

Иными словами, происходит полный отрыв от реальной жизни, которая подменяется жизнью иллюзорной, где внешнее прини­мается за действительное, ложное — за истинное. При такой си­туации на первый план в царском окружении выходят не политики, обладающие способностями и опытом, а ничтожества, спекули­рующие на самолюбии монарха, ибо главная иллюзия, которую ' порождает иллюзорная жизнь, состоит в убеждении и непогреши­мости суждений и решений верховной власти. Заколдованный круг все убыстряет свое вращение: чем выше мнение царя (и царицы) о своей правоте и мудрости, тем мельче окружение, подчиняющее свое поведение этому постулату, и, наоборот, чем угодливее это окружение, тем больше убеждается монарх (в нашем случае цар­ская чета) в своей правоте и мудрости. Угодники в прямом и переносном смысле начинают определять и направлять государст­венную политику. Эти угодники могут быть выходцами из самых разных слоев, начиная от аристократа и кончая пьяным мужиком. Последняя чета Романовых предпочитала «простых», но это уже было делом вкуса.

В свете сказанного Е. Д. Черменский вправе задать вопрос: если царская чета была так уверена в правильности своего курса, если с этого курса их не смог бы сбить и сам «Друг», посмей он это сделать, то почему для них «добро» этого «Друга» имело столь весомое, практически решающее значение? Почему,

если императрица твердо знала, что надо делать в каждую данную минуту, осуществление ею же задуманного ставилось целиком в зависимость от одобрения или, наоборот, неодобрения Распутина? В чем здесь связь и причина, если искать для ответа более глу­бокие основания, чем только особенности психики и характера августейшей четы?