Титус Попович - Жажда

— Я думаю, что и ты, дорогая, способна на это, — улыбнулся Джеордже и тут же снова нахмурился. — Нет, я не хочу больше так жить.

— Тогда возьми повесься! — закричала Эмилия, окончательно потеряв самообладание, и тут же спохватилась, хотя Джеордже не рассердился.

— Скажи, Эмилия, что бы ты подумала, если бы тебе пришлось отдать половину твоей заработной платы, ну, скажем… инспектору, только за то, что он инспектор?! — продолжал Джеордже.

— Ты меня не убеждай… Да разве это возможно! С какой стати я буду отдавать? Ты намекаешь на землю, на Митру? Если не нравится, пусть убирается ко всем чертям! Вот я пойду и скажу ему, что мы не нуждаемся больше в его услугах. Если хочет быть барином, коммунистом, пусть катится к дьяволу.

— Досадно и тяжело слушать, что ты говоришь…

— Ты не прикоснешься к моей земле! Так и знай! Никогда, — возмущенно закричала Эмилия и, не оглядываясь, пошла к селу.

Все казалось ей бессмысленным, дурацким, чудовищным. Ей было досадно, что рассказы Джеордже о войне так сильно взволновали ее. Разве другие не прошли через такие же испытания… Миллионы солдат и офицеров — и ни один из них не привез с собой таких «идей»… Бедный Суслэнеску! Такой культурный и чувствительный человек, а она была к нему несправедлива. Он раскусил Джеордже. Поэтому и переехал, чтобы не быть обязанным такому…

Эмилия обернулась. Джеордже шел в нескольких шагах позади и курил.

— На тебя будут показывать пальцем! Будут смеяться до упаду. Даже мужики, которым ты отдашь землю, будут целовать тебе руку, а потом хохотать над тобой.

— Может быть, ты и права, — согласился Джеордже.

— Тогда… зачем же? — удивилась Эмилия.

— Не для них я делаю это… Для себя.

— Болтовня…

Когда они дошли до околицы, Джеордже свернул налево.

— Куда ты идешь теперь? — крикнула Эмилия.

— Дело есть. К Арделяну…

— Ах, вот как, — продолжала Эмилия, повышая голос и не заботясь о том, что ее могут услышать. — Чтобы я больше не видела этого бандита у себя в доме! Слышишь?

— Не увидишь… И сама об этом пожалеешь.

— Это я-то? Никогда!

Эмилия пришла домой вся в поту, с болезненно бьющимся сердцем и остановилась на пороге, чтобы перевести дыхание и хоть немного успокоиться. Старуха ничего не должна знать, иначе сойдет с ума от огорчения. Она и без того недолюбливает Джеордже. Несомненно, ей это подсказал ее здоровый крестьянский инстинкт.

Эмилия прислонилась лбом к нагретой солнцем шероховатой стене. Джеордже даже не пытался уговаривать ее, но Эмилия слишком хорошо знала, что он упрям, как осел, и если что-нибудь задумывал, никто не мог его переубедить. Ей хотелось лишь одного — плакать, такой несчастной она себя чувствовала. Лучше бы не говорил, подождал, если бы была в нем хоть капелька здравого смысла. Не надо было сейчас, не надо… Даже если они никогда не заговорят об этом, ей будет казаться, что он думает только о разделе земли.

Эмилия вытерла сухие глаза и, стараясь изобразить улыбку, вошла в кухню. Там она увидела стрелочника Кулу, который сидел на низенькой табуретке. При виде Эмилии он растерялся и уронил с колен засаленную фуражку. Напротив него стояла Анна, и ее маленькое сморщенное лицо светилось злобной радостью.

— Ну, Кула, спасибо тебе за новости. Я очень рада, люблю знать о человеке, что можно от него ожидать… А теперь иди, Кула, иди… Я сама поговорю с дочкой, знаю, как лучше сказать.

— До свидания, всего доброго, — растерянно забормотал Кула и, испуганный, вышел из кухни, надевая на ходу фуражку.

— А этому что еще понадобилось? — с раздражением спросила Эмилия.

— Это что за разговоры? Сосед он, человек честный, порядочный. Хорошо к нам относится. Бережет нашу честь… Крепко бережет. Затем и пришел, благослови его бог.

— А что он сказал тебе?

— Ничего, — старуха вздохнула и притворилась, что вытирает глаза сложенным вчетверо платком. — Эхе-хе, хорошо, когда люди честные, порядочные…

— В чем дело, мама? — уже испуганно спросила Эмилия. Она знала привычки старухи и приготовилась услышать от нее что-нибудь очень неприятное.

— Да так, пустяки. Может быть, ничего и нет… Кула-то этот ведь не очень умен… но честен, чест-е-н… Он говорит, что вчера вечером… видел этого… как там его… мужа твоего под мостом с дочкой Урсу, а у той юбка задрана…

— Лжет он! — кинулась Эмилия к матери.

— Может быть, — согласилась та, может быть, ничего не скажу. Бог милостив, а кроме того, ведь это было-то поздней ночью. Только у Кулы глаза острые. Знаешь, дочка, на станции нужны острые глаза, чтобы не перепутать поезда, а то и до несчастья недолго, враз на каторгу попадешь.