Титус Попович - Жажда

Ярость сдавила горло Эмилии. Только женщина могла так изменить его, а он лгал ей… Кто знает, может все его рассказы — сплошная выдумка. Как она раньше не заметила — слишком бессвязными и бессмысленными были все эти истории.

— Говори, — тихо сказала Эмилия. — Я… готова выслушать любое. Я привыкла.

— Я больше не могу так жить, — мрачно повторил Джеордже. Что-то, казалось, мешало ему продолжать. — Эмилия, нам… нам придется… отдать землю…

В первую минуту Эмилия чуть было не рассмеялась — такими нелепыми показались ей слова мужа. Она ждала ужасных признаний, смертельного удара, а услышала какую-то чепуху.

— Почему? — спросила она, стараясь казаться серьезной и внимательной. — Зачем нам продавать землю теперь, когда деньги так падают в цене?

— Ты не поняла меня, — глухо отозвался Джеордже. — Я сказал, не продать, а отдать.

— Кому? — машинально спросила она.

— Людям… Крестьянам.

— Но почему же? — с недоумением повторила Эмилия. — Почему мы должны ее отдавать?

Джеордже пожал плечами.

— Ты ничего не поняла, Эмилия. Я рассказал тебе обо всех моих злоключениях, но ты не поняла главного — мне стало так стыдно самого себя, что… Полжизни прожил я мелочно и слепо… Мы лишь наживали, копили… и это оторвало нас от людей… от всего, ради чего стоит жить.

Эмилия смотрела широко открытыми глазами в лицо мужа и по-прежнему ничего не понимала.

— Эмилия, — почти с отчаянием произнес он, — что мы оставим… после себя?

Но Эмилия молчала, полуоткрыв рот.

— Я мог так жить и быть довольным, потому что не знал. Теперь знаю, и больше не могу. Я давно хотел сказать тебе об этом… Даже вчера вечером, но заранее знал, что ты не поймешь меня…

Джеордже протянул руку, чтобы обнять жену за плечи, но та инстинктивно отшатнулась, и он покачал головой.

— Эмилия, я не могу смириться с мыслью, что Митру, сознание которого просыпается теперь к жизни, мой слуга. Это невыносимо, просто кричать хочется.

Но Эмилия не понимала; с глубоким внутренним волнением она улавливала в тоне мужа что-то вымученное, искреннее, идущее из самой глубины души. Так он еще ни разу не говорил с ней.

— Через несколько лет ты все поймешь… Я уверен в этом… А теперь не можешь, я знаю. А пока, — голос Джеордже снизился почти до шепота, — пока ты должна полностью довериться мне… потому что я много выстрадал.

Неожиданно Эмилия вся вспыхнула от возмущения. Джеордже увидал, как жарким румянцем зарделись ее щеки, как засверкали гневом глаза.

— А разве я не страдала? Одна… женщина… неприспособленная… Унижения, одиночество. Выходит, ты один страдал? И за эти страдания мы должны лишиться всего, что нажили, раздать, что заработали своим трудом. Кому? — Эмилия задыхалась от негодования. — От тебя потребовали этого в России?

— Нет, — быстро ответил Джеордже. — Никто не требовал от меня ничего подобного.

— Ты сошел с ума! — закричала Эмилия, но голос ее затерялся в просторах полей, залитых теплым весенним солнцем. — Разве мы не работали? Разве украли у кого-нибудь эту землю? Разве не собирали монету за монетой, чтобы обеспечить себе спокойную старость?

— У нас будет спокойная старость… — перебил ее Джеордже. — Но не менее важно сделать ее спокойной и для других… Во всяком случае, не сделав этого, я никогда не смогу найти покоя…

Джеордже попытался взять жену за руку, но Эмилия в отчаянии вырвалась.

— Эмилия, ты это сама почувствуешь. И, возможно, скорее, чем думаешь. Жизнь идет к этому… Жизнь создает новую мораль.

— Что ты мне тут болтаешь? О чем говоришь? Нашу землю? Будущее Дануца? Ты что — собираешься жить на жалование? Умирать с голоду? Нет уж, избави бог! И ради чего? Тебе стыдно перед Митру? Если бы ты не дал ему исполу землю, он бы с голоду сдох. Пришлось бы ему перебираться с семьей в город, там протянуть ноги. Ты сделал ему добро и стыдишься этого? И это коммунизм? Тогда я понимаю тех…

Но Джеордже смотрел куда-то в сторону и, казалось, не слушал ее. Эмилии захотелось броситься на него с кулаками, крикнуть в лицо, что он лгал все время и ей стыдно теперь за свое слепое доверие.

— Лжешь! Все вы лжете! Вы — коммунисты. Даете крестьянам землю… А зачем отдаете, раз позорно иметь свой кусок хлеба?

— Они сами на ней трудятся, — грустно ответил Джеордже. — А мы нет. За нас работают другие. Понимаешь? Это большая разница.

— Если бы тебя услышала мама! — воскликнула Эмилия. — Господи… я ни за что не скажу ей… она могла бы убить тебя. Бедная старуха всю жизнь гнула спину, батрачила у помещика, чтобы скопить. Да она ошпарит тебя за такие слова…