Титус Попович - Жажда

— Не надо, мама… Прошу тебя, оставь меня в покое. Отдохни еще.

Старуха растерянно замерла посреди кухни. Радостное выражение мгновенно исчезло с ее лица.

— Я боюсь, Эмилия! Слышишь, боюсь! — хрипло пробормотала она, беспокойно озираясь по сторонам, словно искала кого-то. — Боюсь, доченька. Теперь все не на своем месте. Да и не вижу я почти ничего…

Долгое время Эмилия не могла поверить, что случившееся между ними не дурной сон. По временам в ушах ее звучали словно долетавшие откуда-то издалека отдельные слова Джеордже, перед глазами возникало смущенное, испуганное лицо Кулы, мявшего в руках засаленную железнодорожную фуражку, потом страдающее, бледное лицо мужа, сжатые в мгновенном порыве ярости губы…

Эмилия сидела за столом, положив руки на мокрую клеенку. Назойливое тиканье стенных часов раздражало ее, и она с безотчетным беспокойством ждала их хриплого, надтреснутого звона. Старуха не находила себе места и бесцельно скиталась по кухне, наталкиваясь на стулья, что-то ворчала себе под нос. Вены так вздулись у нее на лбу, что Эмилия не на шутку встревожилась.

— Да садись ты наконец, мама, — строго прикрикнула она на мать. — Хочешь опять заболеть подагрой?..

«Это ты ему пожелай, твоему муженьку, накажи его бог!» — хотела крикнуть старуха, но голос ее сорвался, и она разразилась долгим, мучительным кашлем, вызвавшим жалость Эмилии.

— Ты ведь ничего не ела, мама. Садись за стол, я налью тебе супа.

— Не хочу супа. Нашла о чем думать! О супе! Вылей его свиньям. До чего же ты бесчувственная. Только и думаешь, что о еде. Будь он проклят, твой муженек, лучше бы уж он остался там, где мой Павел. Столько честных, хороших людей пропало, те, что возвращаются, совсем одурели, будь они прокляты.

Эмилия с трудом поднялась из-за стола, открыла буфет и налила стаканчик цуйки.

— Выпей, мама, тебе станет легче, — сказала она, подавая матери стаканчик, но руки старухи так дрожали, что цуйка пролилась на пальцы. Она немного отхлебнула и протянула стаканчик Эмилии.

— Не могу. Убери его отсюда. О боже, боже, ради чего мы с твоим отцом всю жизнь гнули спину. Неужто ради этого сумасброда. О боже, боже…

Старуха безуспешно старалась заплакать, ее покрытые бельмом глаза искали Эмилию. Потрясенная страданием матери, Эмилия на мгновение забыла о собственном горе.

— Не бойся, он не посмеет прикоснуться к нашей земле, — пробормотала она сквозь зубы. (В эту минуту она была удивительно похожа на мать.) — Даже если…

— Если что, доченька, что? — быстро спросила Анна, подойдя к дочери.

— Никогда не позволю ему это.

— Поклянись, — прошептала Анна, вцепившись в руки дочери тонкими узловатыми пальцами.

— Клянусь, мама. Неужели ты думаешь, что…

— Откуда мне знать? Всю жизнь ты была как слепая, ничего не понимала. Бог тебя знает, в кого ты пошла… Видать, в отца, он-то был тряпкой и пьяницей. Ежели бы не я, так и ты осталась бы простой мужичкой. Слышишь?

— Да, мама, знаю, знаю. Давай лучше обедать.

— Осталась бы простой мужичкой, — продолжала старуха, дрожа всем телом. — Выдали бы тебя за какого-нибудь вонючего мужика. Попробовала бы тогда хоть словечко сказать, сразу получила бы в зубы. Слышишь, Эмилия?

— Господи, мама, что с тобой? Успокойся наконец. Еще удар тебя хватит!

— Была бы простой мужичкой, — продолжала кричать старуха. — А когда состарилась, у тебя бы выпали зубы… как у меня… Никто мне их не вставил! Поклянись, что не уступишь ему.

— Клянусь, мама! — прошептала Эмилия. Ей стало страшно, и глаза наполнились слезами.

— Поклянись здоровьем и будущим Дануца, — приказала старуха и вся побелела. Мельчайшие морщинки на ее лице казались прорисованными чернилами, а лоб побагровел.

— Ты не в своем уме, мама, — воскликнула Эмилия. — Сейчас же садись и ешь, и чтобы я не слышала больше ни слова.

Эмилия накрыла на стол, налила суп и стала постукивать ложкой о тарелку, чтобы Анна подумала, что она ест.

— Зачем ты заставляешь меня есть, когда мне не хочется? — плаксиво заговорила Анна, не прикасаясь к еде.

— Тогда делай, что хочешь, — устало пожала плечами Эмилия. — С тобой тоже каши не сваришь.

Обе замолчали. Эмилия со злостью отбросила кошку, которая подошла потереться об ее ноги, но тут же пожалела.

— Надо помыть посуду, — вздохнула она, но с места не поднялась.

— Оставь ее к черту, — проворчала старуха. — Позову какую-нибудь цыганку, дам ей кусок сухого хлеба, и она вымоет. Не порти рук, ты барыня.