Титус Попович - Жажда

— Размазня он у меня, — жаловался Миллиону. — Не слушается, лентяй. Только и знает дубасить по собачьей шкуре, стыд один. Миллион раз в день ударит, и все ему мало.

Кулькуше тоже не терпелось вступить в разговор, веснушчатое лицо его блестело от пота.

— Ребята, — вмешался он, уловив момент. — А я вот знаком с бароном Ромулусом Паппом. Большой барин. Взглянет — мороз по коже пробирает. Я слышал, будто он крутил любовь с самой императрицей — шлюхой Марией-Терезией. Она его и возвысила, в бароны произвела… Потрафил, значит.

— Не мели вздор, сдурел от вина, — крикнул кто-то. — Мария-то Терезия царствовала бог знает когда.

— Да и барон тебе по годам не ровня. Может, ты с ним вместе школу кончал? Умник какой нашелся. Как сказал, так и есть.

Эзекиилу с трудом удалось получить в долг три литра вина (в непогрешимых книгах трактирщицы на его счету уже значились двадцать два литра). Он сам не знал, зачем так уговаривал своих спутников выпить.

Эзекиил уже давно понял, что ему ничего не добиться, и все же с непонятным упорством наполнял стакан Митру, заглядывая при этом ему в глаза. Наконец Митру не выдержал, нагнулся и зашептал парню на ухо, хотя в этом не было никакой нужды, — все село знало, что Урсу прогнал и проклял сына.

— Напрасно ты, парень, убиваешься. Не так уж плохо жилось тебе у отца. Всего по горло. Разве ты знаешь, что такое голод? Удивляюсь я на тебя. Другие вон как мучаются. Я сам крапивные щи хлебаю.

— Врешь, — возразил Эзекиил. — Сегодня жинка тебе утку принесла.

Митру покраснел от гордости. Значит, всему селу известно. Что ж, это не плохо. Но, взглянув на огорченное, уродливое лицо Эзекиила, он добавил улыбаясь:

— Чудак! Она черное платье продала, то самое, что я украл для нее в городе. Много ты понимаешь!

— А ты что понимаешь? Все вы ничего не знаете. Нет правды на свете. То одним хорошо, то другим. Катитесь все к…

Что мог Эзекиил еще сказать? Одна мысль о молодой, всегда доступной жене сводила его с ума, а женщины бежали от парня, как от чумы. Бедняге приходилось делить со многими ласки распущенной вдовы, но и та гнала его, когда он приходил без денег. Но еще больше мечтал он стать независимым хозяином, чтобы не гнуть ни перед кем спину, чтобы не заставляли идти в церковь, где красивый, как икона, брат Соломон так играл на фисгармонии, что девушки плакали, слушая сто игру.

С презрением и яростью смотрел Эзекиил на Митру.

— Пей, Митру, пей, Глигор, — сказал он, еще раз наполнив стаканы.

«Тоже, собака, — мелькнула у него мысль, — за сестрой увивается, а за меня доброго словечка замолвить не может!»

— Пейте! Жрите! — вдруг дико заорал Эзекиил. — Только смотрите, кабы… — И он замолчал, не договорив угрозы.

— Вот что, Эзекиил, — поднялся из-за стола Митру. — За выпитое заплачу. Завтра же. Мне твоего вина не надо. Ты подумай хорошенько и поймешь, что не прав. Спокойной ночи. Я пошел. Доброго вам здоровья, — крикнул он, обводя всех хмурым взглядом.

— Доброй ночи! До свиданья, — дружно послышалось в ответ.

— А я еще посижу, — сказал Глигор. — Ты не бойся, я заплачу…

Он обошел стол и обнял Эзекиила за шею.

— А ты, друг, тоже будь помягче…

— Оставь меня в покое! — огрызнулся тот, и Глигор счел разумным послушаться его.

К полуночи, когда все успели охрипнуть и только неутомимый Павел распевал какую-то песню, в корчме появился Пику, пришел узнать, что говорят в народе. Он подсел к Кулькуше, заказал полбутылки вина и с жадностью осушил свой стакан.

— Ты где пропадал? — обратился к нему Кулькуша. — Слышал, что в селе творится?

— Слышал. Даровщину почуяли! Лезете, как свиньи в корыто!

Пику нарочно говорил громко, чтобы слышали голодранцы. Ишь носы позадирали! Черта лысого они получат, а не землю.

Пику едва сдерживал смех. С каким удовольствием объявил бы он им сейчас, что земля, о которой они мечтают, будет принадлежать ему. По крайней мере половина.

— Почему даровое? — возмутился Павел. — Даровое из милости протягивают, а тут сами берем.

— Тогда грабеж. Коли тебе больше нравится быть вором, чем попрошайкой, твое дело. И послушай, Павел, — багровея, продолжал Пику. — Хочешь знать, что вы получите? Вот что! — И Пику показал оторопевшему парню кукиш.

— А почему ты так говоришь? — робко спросил не отличавшийся храбростью Павел. С Пику лучше было не связываться.

— Что хочу, то и говорю. Не тебе запрещать. — Пику вскочил и подошел вплотную к Павлу. — Это ты мне взялся указывать? А ну, пошел домой!