Титус Попович - Жажда

— Ишь какой умник! — засмеялся Митру. — Смотри, кабы голова не лопнула от такого ума. Да что мы, в игрушки играем?

Эзекиил обнял Митру за плечи (сжать бы разок и переломать все кости) и криво улыбнулся:

— Ну и злой же ты стал! Ведь не твоя земля-то?

— Бедняцкая… пересиль, Эзекиил, себя и попроси прощения у отца.

— А сам ты, когда с Клоамбешом разговаривал, тоже себя пересиливал? — тихо спросил Эзекиил.

Митру смущенно молчал. Горести Эзекиила ничуть его не трогали. Тоже люди, своего добра девать некуда, а зарятся на чужую землю. Ненасытные.

— Ты, я вижу, не дурак, — уже мягче сказал он. — Но пойми, что нельзя.

— Никак? А Глигор говорит…

— Глигор сам не знает, что говорит…

Они поравнялись с корчмой. Оттуда доносились громкие голоса, крики. В последнее время люди словно боялись одиночества, их тянуло собраться, поговорить.

Эзекиил вдруг схватил спутников за руки.

— Сделайте одолжение, зайдем на минутку. Я плачу. Вина выпьем, пива или цуйки, что душа попросит.

— Пошли, — согласился Глигор. — А то у меня и впрямь в глотке пересохло.

— Только знай, Эзекиил, — засмеялся Митру. — Меня вином не купишь.

— Да я и не думаю, — еле сдерживаясь, ответил тот. — Опрокинем по рюмочке, и все.

— Ну, пошли же, — заторопился Глигор и потащил Митру за собой. — Что ты стал такой колючий? Нельзя так нельзя, а рюмочку вина выпить всегда можно.

Когда Джеордже завернул за угол школы, он столкнулся лицом к лицу с Марией. Девушка так дрожала, что не в силах была вымолвить ни слова, а только в волнении ломала пальцы.

— Вы меня не узнаете, господин директор? — с трудом овладев собой, начала она чужим, неестественным голосом. — Я Мария Урсу — была вашей ученицей. Только вы забыли…

— Помню, помню, — весело отозвался Джеордже. — Как не помнить? Я в воскресенье тебя видел… Взрослой девушкой стала, — красавицей. А что тебе понадобилось? Заходи в дом…

— Нет, нет, — испугалась Мария. — Я пришла поговорить только с вами…

Джеордже смутился и пробормотал в ответ что-то неразборчивое, но Мария схватила его за руку и потянула за угол школы. Здесь она стала сбивчиво рассказывать о том, что произошло сегодня у них в доме, об угрозах Эзекиила, и, пока говорила, чувствовала, как вся холодеет. Весь день Мария слышала по адресу Теодореску одни похвалы. Она хорошо помнила его еще по школе. Тогда он внушал ей какой-то непонятный страх, но однажды она была счастлива, когда хорошо ответила по математике и директор улыбнулся и погладил ее по голове. Она без конца рассказывала тогда отцу о своем успехе. Сегодня ей неожиданно пришла мысль пойти и попросить у Теодореску помощи. Беременность долго скрывать будет невозможно. Даже сегодня серые печальные глаза матери несколько раз словно пытались заглянуть в ее сердце, и Марии казалось, что мать явно что-то подозревает. А теперь, когда в семье произошел разрыв и отец взбешен, он, конечно, убьет ее или и того хуже. Подруг у Марии не было, девушки невзлюбили ее за то, что все парни Лунки волочились за ней, — красива ведь и богата, и Марии не с кем было посоветоваться.

Джеордже задумчиво слушал рассказ Марии о ссоре между Гэврилэ и Эзекиилом. Взволнованный шепот девушки почему-то непонятно его волновал, и, чтобы успокоиться, он то и дело машинально зажигал сигарету.

— Зачем вам понадобился батюшка… когда он… уж не обессудьте меня… когда он сказал… чтобы вы к нам не приходили? Я… Знаете, господин директор, все село говорит о вас, как о святом… все вас так любят.

— Я думал, — серьезно ответил Джеордже, чувствуя себя более уверенно, — попросить его стать старостой. Ведь Гэврилэ демократ. Не знаю, известно ли тебе, что это значит.

— Знаю. По истории проходили в пятом классе. Демократы — значит, те, кто за народ. Как в Афинах, в Греции, где были еще аристократы или бояре. Знаете… мне так нравилось в школе, так нравилось… Мне бы хотелось еще учиться… Помните, господин директор, как вы советовали мне поступить в гимназию? И с отцом говорили. Он тоже не был против, да началась война и вы уехали. А я, знаете, господин директор, и теперь еще перечитываю школьные книги. Беру и читаю историю и даже арифметику.

Джеордже не мог разглядеть Марию в темноте, и в памяти его вставала худенькая двенадцатилетняя девочка, хорошенькая и смышленая.

Эмилия рассказывала ему (он тщетно старался теперь вспомнить подробности) какую-то историю о любви между Марией и Петре Сими, убитом неизвестно кем однажды ночью.