Титус Попович - Жажда

— Это отец тебя подослал цирк здесь устраивать? — с издевкой спросил Митру. — Еще кусочек земли урвать захотел?

— Довольно, товарищ Моц, — остановил его Арделяну и, спустившись с кафедры, подошел к Эзекиилу.

— Дело вот в чем. Сам подумай… Ведь ты сын самого богатого хозяина в Лунке…

— Марку Сими богаче, — буркнул Эзекиил. — А что мне проку в отцовском богатстве?

— Может быть, и так, — согласился Арделяну, — однако земли мы тебе дать не можем. Я не спорю, ты прав и говоришь правду. Но если мы тебе дадим землю, на другой же день все сыновья богатеев поссорятся со своими отцами. Реформа — для бедняков.

— Но бедней меня нет никого, — всхлипнул Эзекиил и утих, надеясь, что ему что-нибудь скажут, но все молчали. Тогда губы Эзекиила скривились, руки вздрогнули, словно он хотел броситься на Арделяну. Глигор медленно поднялся и расправил могучие плечи, но Эзекиил уже справился с собой. Он глубоко засунул руки в карманы и пристально, не мигая, смотрел в глаза Арделяну. Но тот все молчал, и Эзекиил направился к выходу.

— Может быть… еще передумаете… может, — бросил он, задержавшись в раскрытых дверях.

Во дворе Эзекиил прислонился к дощатой стенке сарая и долго стоял, качая головой, словно от боли. Он чувствовал себя опустошенным и больным. Еще ни разу в жизни ему не приходилось никого просить — он всегда требовал, а если не давали, брал силой. Теперь он никак не мог собраться с мыслями, а все только молился.

— Господи, не допусти… господи, помоги сдержаться… господи, не дай… — бессмысленно твердил он, сам не зная, зачем стоит здесь.

Через некоторое время из-за угла вдруг появилась Мария. В нерешительности она остановилась среди двора, пошла было обратно, потом снова вернулась и остановилась перед входом в школу.

— А ты зачем сюда? — тихо окликнул сестру Эзекиил.

Мария вздрогнула, хотела убежать, но Эзекиил уже подошел и схватил ее за руку.

— Зачем пришла? — спросил он.

— За тобой, — тихо прошептала девушка. — За тобой, Эзекиил.

— На что я вам понадобился, — обозлился Эзекиил, задохнувшись от волнения при мысли, что Марию мог прислать отец.

— Эзекиил, — с усилием проговорила Мария. — Иди домой… Батюшки нет, и…

— А где он?

— Уехал. Кажется, в Арад.

— Зачем?

— Не знаю. Пойдем домой…

— Не пойду, дело есть.

— И у меня, — прошептала Мария.

— К кому?

— К директорше.

— Хорошо. Твоя воля.

И вдруг вся ярость, накопившаяся за этот день, вспыхнула в Эзекииле:

— Я убью его, — процедил он сквозь зубы. — Приду как-нибудь ночью с топором и изрублю на куски. Строит из себя святошу… а мы как рабы. Дураки братья, что позволяют водить себя за нос… Меня он не заездит. Зарежу… Можешь сказать ему это. Так и передай: «Эзекиил, мол, сказал, чтобы ты не попадался ему на пути, в землю вгонит». Так и скажи… Не бойся, а коли побьет, приди и скажи мне.

— Батюшка никогда меня не бил…

— А теперь может и побить, ежели скажешь. Ну, если поднимет на тебя руку, несдобровать ему, Мария! — вспылил он, заметив, что девушка смотрит в сторону и не слушает его. — Даже не слушаешь, что я говорю. Ты чью сторону держишь, мою или его?

— Ничью, Эзекиил. И никто, никто не любит меня.

— Дура ты… Худо вам будет, коли я уйду из дому. Меня он еще опасался.

Дверь класса отворилась. Джеордже попрощался с остальными и проводил их до ворот.

— Уходи отсюда, — зашептал Эзекиил сестре. — Сейчас же уходи. Слышишь?

Он спрятался в тени сарая и проследил, как Арделяну пошел в примэрию, а Митру и Глигор в другую сторону. Эзекиил подождал, пока директор запер ворота и скрылся за углом школы. Тогда он перепрыгнул через ограду и пустился догонять Митру и Глигора. Те шли, тихо и спокойно переговариваясь, как два усталых человека.

— Добрый вечер, — запыхавшись, проговорил Эзекиил, когда поравнялся с ними. — Не сердись на меня, Митру. Не сердись. По гроб жизни буду тебе верным другом… — умоляющим тоном продолжал он.

— Да пойми же ты, божий человек, что нельзя. Неужто так крепко поругался со стариком?

— Убью его, — заскрипел зубами Эзекиил. — Зарежу.

Глигор ломал голову в поисках выхода. Ему не хотелось ссориться с братом Марии. Кто знает, быть может через него удастся сблизиться с ней.

— Слышь, Митру, а может быть, все-таки можно? — спросил он.

— Ничего не выйдет.

— А ты дай договорить. Слова сказать не даешь. А что, ежели Эзекиил принесет бумагу, в которой напишет, что после смерти отца он вернет нам землю.