Титус Попович - Жажда

— Дай бог, — вздохнул кто-то из крестьян. — А то я в самом конце списка и боюсь, что мне ничего не останется.

Люди стали расходиться медленно, нехотя. Эмилия пошла готовить ужин. Арделяну, Джеордже, Митру, Глигор, Битуша и Кула Кордиш остались в школе на совещание.

— Товарищи, — сказал Арделяну, — все вы, я вижу, очень довольны.

У Митру в самом деле лихорадочно блестели глаза. Он был в восторге от сегодняшнего дня. Особенно взволновала его радость людей, получавших землю, порадовала Митру и жена, оказавшаяся такой находчивой и смелой. Ему льстило, что на этом втором за сегодняшний день партийном собрании Арделяну говорил с ним серьезно, как в школе.

— Это хорошо, — продолжал Арделяну. — Нам, конечно, есть чему радоваться. Только мы не должны забывать одного — Паппа так легко не возьмешь. Поймите, речь идет здесь не только о потере земли, но и о потере престижа, а это, пожалуй, самое главное (Митру не понял слова, но многозначительно кивнул головой), потере влияния не только в нашем, но и в соседних селах. Не забывайте также о событиях на ярмарке и о том, как вели себя там наши односельчане.

Митру сразу залился краской и так низко опустил голову, что чуть не коснулся лбом парты. Сидевший рядом Джеордже похлопал его по колену, и это еще больше увеличило смущение Митру.

— Какой урок мы должны извлечь из этого? А то, что многие в нашем селе по разным причинам косо смотрят на раздел земли. Все они с готовностью помогут царанистам в борьбе против нас… Мы обязаны быть бдительны.

— Чего? — протянул Глигор.

— Смотреть в оба. Перед нами стоит еще одна задача. Село осталось без старосты. Пока что мы не можем поставить на это место члена партии…

— Почему? — удивился Кула скорей для того, чтобы вставить свое слово.

— Потому, что нам нужен человек с авторитетом, а вы только теперь начнете его завоевывать. Каким образом? Обсуждая и взвешивая здесь, в ячейке, каждый свой шаг, а не так, как поступил товарищ Моц. Мы советовались по этому поводу с товарищем директором и решили, что самым подходящим на пост старосты будет Гэврилэ Урсу.

— Опять богатей? — рванулся Митру. — Что он понимает в нуждах бедняков? Все одно что помещик.

— Да, но с ним считаются. Мы должны добиться, чтобы он говорил то, что мы считаем нужным.

— После дождичка в четверг, — ухмыльнулся Митру. — Он баптист…

— Товарищ Моц, не забывай, что ты на собрании. Сначала надо попросить слова, а потом высказываться, если есть что сказать.

— Вот я и хочу сказать, что не нужно мне никакого Гэврилэ Урсу. С кем он будет заодно — со мной или с Лэдоем?

— Пожалуйста, товарищ Теодореску, — сказал Арделяну, заметив, что Джеордже хочет что-то сказать.

— Как по-твоему, товарищ Моц, — спросил Джеордже, — честный Гэврилэ человек или нет?

Митру молчал, кусая губы.

— Ну?

— Товарищ Арделяну сказал, чтобы я не говорил, пока он не даст слова, — с серьезным видом ответил Митру.

Арделяну прикрыл рот ладонью, чтобы спрятать улыбку. Джеордже не успел ничего возразить, как дверь распахнулась и на пороге появился Эзекиил. Лицо его было искажено, глаза красны от слез или бессонницы. Двигался он вяло, с трудом.

— Подожди немного, — остановил его Арделяну. — Видишь, мы заняты.

— У меня, господин, нет времени ждать, — тихо ответил Эзекиил.

Он вышел на середину класса, оглядел всех и, выбрав Джеордже, направился к нему. Не проронив ни слова, Эзекиил стянул с себя рубаху и оголил могучую волосатую грудь. Мускулы, переплетаясь, как канаты, играли под смуглой кожей.

— Я был ранен вот сюда, — с мучительным напряжением проговорил Эзекиил, — показывая беловатый, шириной, в два пальца, шрам, спускавшийся от плеча к пояснице. — И сюда, — продолжал он, засучив грязную штанину и тыча огромным пальцем в изрезанную глубокими шрамами голень. — Дайте и мне земли.

— Да… но запись будет производиться завтра, — возразил Арделяну.

— Это сын Гэврилэ Урсу, — разъяснил Джеордже.

— Тебе своей земли мало? Решил урвать у нас — бедняков, подыхающих с голоду? — напустился на Эзекиила Митру.

— А вы дайте то, что мне положено… Я был ранен… Сами видели, — глухо пробормотал Эзекиил.

— Слышал, что я сказал? — взбеленился Митру. — Стыда у вас нет. Совсем обнаглели…

Эзекиил с трудом подавил вспышку ярости.

— Бедняк… не знает стыда, — медленно и приниженно, как утром отцу, сказал он и продолжал, обращаясь к Джеордже: — У меня ничего нет. Отец выгнал из дому, когда я попросил свою долю… Сказал, что, пока жив, ничего не даст. Что мне остается делать? — закричал он вдруг тонким, срывающимся голосом. — Убить его? Голову топором размозжить?