Титус Попович - Жажда

Горцы, заброшенные волей судеб в степные просторы, застряли на новом месте, сохранив, однако, все обычаи прежней жизни. Они мастерили свирели, ушаты, подойники и жили в ужасающей нищете — без скота и сельскохозяйственных орудий, превращаясь постепенно в дикарей. Прежде, когда равнину еще не пересекла железная дорога, «колонию» считали проклятым местом. Пешеходы и крестьянские возы делали большой крюк, только чтобы не проезжать вблизи деревушки, откуда всегда слышался свирепый лай огромных серых псов, издалека чуявших чужого человека. В деревушке по-прежнему бытовали многие старинные своеобразные обычаи, которые передавались от отца к сыну во все более измененном, неузнаваемом виде. Если в семье оказывалось несколько сыновей, то по достижении пятнадцатилетнего возраста родители сажали их в поезд и отправляли на заработки, и домой они уже никогда не возвращались. В деревушке оставался лишь старший сын. До школы в Лунке было несколько километров, и дети моцев не учились, так как зимой не могли туда добраться из-за волков, стаи которых рыскали по заснеженной степи.

Моцы появлялись в Лунке раза два в году на праздниках. Приходили они в церковь, а потом напивались и устраивали поножовщину. Своих покойников хоронили чаще всего сами, без священника. После первой мировой войны моцам выделили земельные наделы, но они тут же продали их Паппу, так как им нечем было обрабатывать землю. Замкнутые и озлобленные, они довольствовались малым и работали, как каторжники, от зари до зари круглый год. Искусные резчики по дереву, моцы украшали великолепной резьбой ворота, столбы крылечек и карнизы своих грязных полуразвалившихся домишек. Столь же старательно украшали моцы кресты на родных могилах.

Баничиу поселился в хижине Гозару — высокого, кривого и диковатого моца, преданного, как собака, Паппу, который спас горца от тюрьмы, когда того заподозрили в убийстве жены. «Барон хочет, чтобы я жил у тебя. Коммунисты решили меня прикончить», — коротко заявил ему Баничиу.

Гозару пожал плечами, буркнул: «Ладно», — и устроил гостю логовище из сена на чердаке. Потом он покопался в груде кукурузной листвы, извлек оттуда ручной пулемет и отдал его Баничиу, предупредив, что у него остался от венгров еще один, в случае нужды им будет чем защищаться.

Баничиу целыми днями лежал на сене и, подложив под голову руки, разглядывал подгнившие балки. Он приучил себя ни о чем не думать, ничего не вспоминать и, одурманенный пряным запахом сена, почти все время спал. Ночью он выходил в степь, часами делал гимнастические упражнения один, под бездонным куполом неба.

Баничиу знал, что у Гозару есть дочь. Уже несколько раз ему приходилось слышать ее приятный грудной голос, непохожий на грубый говор горцев. Однажды ночью, возвращаясь из степи, он столкнулся с девушкой в заросшем сорняками огороде.

— Ты дочь Гозару?

— Да.

Баничиу схватил девушку за плечи и хотел повалить, но она оказалась сильной, и они долго, молча боролись в темноте. Лишь с трудом удалось Баничиу схватить в правую ладонь обе ее руки, грубо заломить их за спину и бросить девушку на землю. Едва Баничиу выпустил руки девушки, как она начала царапать ему затылок, лицо, потом тихо и устало заплакала.

— Какого черта, ведь я не убиваю тебя, — задыхаясь, шепнул он, а позднее, когда они поднялись, добавил:

— Ну что? Ведь не убил? Тебе тоже понравилось… Как тебя зовут?

— Луца…

— Хорошо.

Баничиу уснул, удовлетворенный. На другой день он дал Гозару немного денег и спросил, где дочь.

— Прислуга она в усадьбе… Приходит только ночью, — ответил горец.

— Ладно.

На следующий вечер Баничиу поджидал Луцу на краю деревушки, где ему пришлось выдержать настоящее сражение с собаками. Дождавшись девушку, он стал уверять ее в своих добрых намерениях и уговаривать приходить к нему ночью на чердак. Луца молча шла рядом, опустив голову.

— Сколько тебе лет? — поинтересовался Баничиу.

— Восемнадцать.

— Ну как, придешь?

— А если останусь тяжелой?

— Не останешься…

С этого дня Баничиу стал чувствовать себя почти счастливым. Днем он спал, а всю ночь до зари проводил с Луцой, потом снова засыпал, с опустошенной головой. Не раз им овладевало беспокойство — не следовало связываться с девчонкой, благополучие порождает трусость. С Луцой он почти не разговаривал, лишь раз спьяну стал рассказывать ей о Германии, но девушка ничего не поняла. Она не могла представить, что на свете существуют еще другие страны. Иногда Луца, набравшись смелости, робко гладила его лоб большой мозолистой ладонью. Гозару относился к железногвардейцу по-прежнему, лишь раз, пьяный, как-то странно посмотрел на него единственным здоровым глазом.