Титус Попович - Жажда

— Ладно, Мария. Спасибо, что зашла. Знаешь, отец твой прекрасный человек, хорошо если бы побольше было таких… Мы с ним найдем общий язык. Я зайду как-нибудь к вам, сделаю вид, что ничего не знаю об его гневе, и вот увидишь — мы поладим.

— Конечно… да, вы в чем-то похожи, так и знайте…

— Как? — удивился Джеордже.

— Не знаю, не знаю, господин директор.

Разговор больше не клеился. Джеордже не знал, о чем говорить, и шутливо спросил.

— Скажи, Мария, а когда мы на твоей свадьбе погуляем?

— Скорее на поминках погуляете, господин директор, — вдруг ответила девушка глухим, полным отчаяния голосом. — На поминках.

Пораженный, Джеордже закурил сигарету и попытался разглядеть лицо девушки при вспышке спички. Узкое, тонкое лицо Марии было бледным как мел, большие глаза горестно смотрели куда-то в пустоту.

— Не говори глупостей, девочка, — неуверенно сказал он. — Что это за чепуха?

Девушка приблизилась к нему почти вплотную, и Джеордже почувствовал ее горячее, свежее дыхание.

— Зачем мне жить, господин директор? Я как прислуга у отца, потом стану прислугой у мужа, которого он мне выберет, а это, наверно, еще хуже. Петре, упокой господи его душу, хотел украсть меня — увезти в город. Куда угодно… Только чтобы вместе были…

Все более растерянный, Джеордже не знал, как ему поступить, что сказать. Ему хотелось уйти, по это было невозможно. Людей надо понять, даже если приходится разделять с ними их горести, чуждые тебе.

— В жизни я видела мало радостей… не как другие… Батюшка держал меня взаперти… только в школе мне хорошо было. До сих пор перечитываю школьные книги… географию.

Слезы брызнули из глаз Марии.

— А теперь я беременна… На третьем месяце.

Джеордже уронил сигарету. Ему было досадно за самого себя, за свою слабость, неспособность помочь девушке. Он не знал даже, чем успокоить Марию. «Нам приходится платить за все, что было, за все спокойные, беззаботные дни нашей прошлой жизни». Он протянул в темноту руку, и пальцы его нащупали мокрое от слез лицо девушки. Джеордже тут же попытался отдернуть руку, но Мария крепко сжала ее своей маленькой мозолистой ладонью, потом резким движением прижала к груди.

— Не оставляйте меня, господин директор… Помогите мне… Сделайте доброе дело, не оставляйте меня без помощи… Я не хочу стать посмешищем всей деревни. Лучше брошусь в колодец.

— Не говори глупостей, зачем говоришь глупости? — быстро проговорил Джеордже.

Девушка продолжала плакать, но уже тише, не отпуская сто руки.

— У меня никого нет… не оставляйте меня.

Джеордже глубоко вздохнул.

— Я не оставлю тебя, — сказал он решительным, не допускающим возражений тоном. — Поверь мне. Все будет хорошо, Мария. Не бойся, я не оставлю тебя. Но пока ничего не могу сказать, я еще сам не знаю…

— Только не говорите жене. Прошу вас. Ежели скажете, я… брошусь в колодец.

— Не скажу. Обещаю. Я подумаю и завтра скажу, как нужно поступить. Хорошо? Ну, а теперь отпусти мою руку.

— Где вы скажете? Сюда я больше прийти не смогу.

Несмотря на все волнение, Джеордже стало смешно.

— Мы можем встретиться завтра вечером на мосту. Ну и втянула ты меня в историю…

Мария выпустила его руку.

— Если не хотите, я…

— Что ты болтаешь чепуху? Завтра. А теперь иди домой… Будь покойна, все уладится. Спокойной ночи. Завтра все образуется.

После ухода Марии Джеордже долго стоял в задумчивости. Мария Урсу могла бы заниматься в Педагогическом училище, стать учительницей. Митру Моц тоже свободно мог бы стать… Да и он сам…

Село погрузилось в тишину, лишь изредка раздавался собачий лай. Джеордже ни о чем не мог думать, в голове скользили обрывки мыслей и слов.

Закрыв ворота, Джеордже зашел на кухню. Эмилия читала у керосиновой лампы «Коммунистический Манифест». Когда он увидел ее красивую голову с копной черных блестящих волос, склоненную над книгой, сжатые в напряженном внимании губы и длинные трепещущие ресницы, на глазах его выступили слезы.

Он тихонько подошел к жене и положил руку на ее округлое плечо.

— Не хочешь ли поужинать? — спросила Эмилия. — Очень интересная книга. Маркс, конечно, был великим человеком.

Джеордже кивнул головой, потом вдруг наклонился и поцеловал Эмилию в щеку.

В корчме стояло облако едкого табачного дыма. Когда дверь открывалась, облако редело, и из него появлялась круглая красная физиономия Лабоша, едва успевавшего наполнять графины цуйкой. За одним из длинных мокрых столов куражился пьяный Битуша, до хрипоты стараясь доказать, что его величество король Михай тоже вроде коммуниста и давно бы стал коммунистом, только его сбили с пути дядя и мать. Сидевший рядом Миллиону время от времени принимался бранить своего сына, сельского барабанщика, и приказывал принести новую порцию цуйки.