Титус Попович - Жажда

— В земле нуждаешься? — с любопытством спросил он.

— Да.

— А что ты с ней будешь делать? В могилу с собой потащишь по осени?

Пику прислонился к столбу ворот, чтобы показать, что легко не отступит.

— Я был на фронте, — упрямо сказал он.

— Ну так что же? И Антонеску был. Землю дают беднякам.

— Не строй из себя начальство!

— У тебя больше двадцати пяти югэров.

— Пусть так. Они что — твои? Я был на фронте, пойми и не строй из себя дурака…

— Иди спать, Пику. И не ругайся…

— Какая тебе польза со мной ругаться? — усмехнулся Пику. — Возьмись за ум, не наживай врага, а не то!..

— Хватит, Пику, не студи понапрасну глотку, я спать хочу. Ступай домой.

— Митру, добром говорю, выслушай меня. Поздно будет, когда закачаешься на дереве.

Митру взял Пику за плечо и вытолкал на середину улицы. Пока тот приходил в себя, за спиной его сухо щелкнул замок. Разозлившись, Пику кинулся к воротам и стал ломиться, крича:

— Митру, еще два слова. Смотри, пожалеешь…

Никто не отвечал, и Пику отправился в конец улицы, где его поджидал Эзекиил. «Парень должен понравиться Баничиу, — думал Пику, — четверых одной рукой сомнет».

— Кто это? — шепотом спросила Флорица, когда Митру снова улегся рядом с ней.

— Да Пику. Пьяный. Совсем свихнулся…

Флорица долго ждала, пока Митру возобновит разговор о своих мыслях, но тот молчал. Клоамбеш, Пику, Лабош, Марку Сими, Гэврилэ Урсу… Почему они не такие, как все люди, словно и не люди даже, а черт знает что? Клоамбеша он не простит до могилы. Но и другие не лучше.

Митру долго лежал, глядя сквозь дырявый потолок в бездонную высь, откуда смотрела на него далекая зеленая звездочка.

Суслэнеску не хотелось вставать, как ни убеждал он себя, что время должно быть позднее и Кордиш может косо посмотреть на его барскую лень. Ему никак не удавалось согреться под тонким грязным одеялом, от которого пахло едким потом. За окном стояло холодное серенькое утро. Прошлой ночью он опять много пил и теперь чувствовал одновременно и голод и тошноту. Неохотно вспоминал он обо всем, что делал под пьяную руку. С удивлением, как о незаслуженном благодеянии, подумал о внутреннем тепле, вдруг наполнившем его до краев, рядом с этими грубыми людьми со странными кличками. Наступил момент, когда ему даже хотелось униженно расцеловать их всех по очереди. Это чувство возвысило его в собственных глазах, словно он открыл в себе новую, благородную черту. Вместе с тем он боялся, как бы кто-нибудь из новых друзей не почувствовал правды, не разгадал, что он только пытается сблизиться с ними, что это лишь роль, сыгранная с искренностью и отчаянием.

Наконец Суслэнеску все-таки встал и долго сидел на краю кровати, стуча зубами и придерживая на груди старенькую пижаму без пуговиц. Потом он пошарил наугад под кроватью, но туфель не нашел. Длинная комната с глинобитным полом, стол, уставленный пустыми бутылками и застывшими остатками еды, маленькие, рябые от пыли и грязи окна с желтоватыми, побитыми молью занавесками — все это производило на него убийственное впечатление. Прежде Суслэнеску не раздражал беспорядок, в студенческие годы ему приходилось жить и в худших условиях, но за время, проведенное у Велчяну и Теодореску, он успел привыкнуть к чистоте. По собственному опыту Суслэнеску, однако, знал, что опуститься для него ничего не стоит, и не хотел этого.

«Будут они меня сегодня кормить? Что за черт!» — одеваясь, с раздражением думал он.

Суслэнеску вышел на размокший от дождя заросший бурьяном двор и стал бесцельно бродить, пока не услышал хриплый голос Кордиша, доносившийся из деревянного сарайчика, где помещалась летняя кухня. Он тотчас же направился туда, но не вошел, так как оказалось, что речь шла о нем.

— Ну скажи, не бойся, ведь он тебе нравится, да? — бубнил Кордиш. — Знаю я вас, баб, стоит только вам увидеть барина, так и загоритесь… Эх, Сильвия, Сильвия, куда ты годишься, если успела забыть, кем была и кем я тебя сделал…

— Зачем ты притащил его к нам. Ведь не я его привела? А? Места лишнего, что ли, много, чтобы чужих принимать? Да еще кто его знает, может жулик какой? Приволок на мою голову. А я должна кормить его даром, из сил выбиваться, кушанья изысканные готовить, барин ведь, тонкая кишка…

Ошеломленный Суслэнеску подошел поближе и прислонился к штабелю дров. Отсюда он мог разглядеть обоих. Кордиш с завязанной мокрым полотенцем головой сидел на трехногой табуретке. Сильвия сбивала в тарелке яичницу. Руки у нее были багровые, как ошпаренные.