Александр Проханов - Громкая тишина

Кони — не бараны, двух на одну стать не бывает, а потому, чтобы не попасться, скакунов, украденных в Афганистане, гнали в Пакистан. Краденых же пакистанских коней пригоняли на продажу в Кабул.

Весть о том, что власть в Кабуле взяли в свои руки враги ислама, застала Султанбахта и Али-Мухаммада в пакистанском городе Пешаваре.

В облицованной сияющими изразцами мечети Махабат-хана жадно внимали побратимы словам муллы.

— Горе мне! Горе мне! — вскидывал он кверху пухлые руки. — Нечестивые оскверняют мечети и правоверные стонут, как волы под ярмом! Стены жилищ их дрожат от страха, хлеба осыпаются и колодцы пересыхают от ужаса. Прощение всех грехов и вечная милость Аллаха ждут того, кто восстанет, как лев, против врагов ислама, оскверняющих чистый источник истинной веры!..

Али-Мухаммад подтолкнул друга под локоть.

— Слышал, полное отпущение всех грехов!.. А мы с тобой изрядно нагрешили.

Султанбахт склонил голову, словно размышляя.

— Аллах велик, но мы-то с тобой люди маленькие, — произнес он приглушенно. — Не надо, брат, торопиться. Кто знает, может, наша с тобою кривая дорожка надежней, чем та, прямая, на которую нас толкает мулла? — со значением посмотрел Султанбахт на Али-Мухаммада и искорки усмешки блеснули в его черных глазах.

А следующий день стал для Али-Мухаммада и Султан-бахта черным днем крушения всех надежд.

На шумном, ослепительно пестром пешаварском базаре какой-то худой, как посох, перс в каракулевой шапочке, долгополом халате и остроносых пейзирах из зеленого сафьяна, которого, как показалось друзьям, они видели первый раз в жизни, вдруг схватил Султанбахта за рукав.

— Стража! — заорал он на весь базар. Так громко, словно служил муэдзином и ему платили за крик. — Стража! Я узнал их! Эти дети шайтана украли у меня жеребца!

Султанбахт обернулся с притворным возмущением.

— Ты обознался, добрый человек! Мы — афганские беженцы. Кяфиры, оскверняющие мечети, лишили нас родины, а ты говоришь: конокрады!..

— Да, да, мы — бездомные скитальцы, ищущие приюта на гостеприимной земле Пакистана! — подхватил Али-Мухаммад.

А перс кричал, не унимаясь:

— Стража! Стража! Я поймал конокрадов!

Базарные завсегдатаи — бритоголовая и курчавая нищая братия в тряпье самых разных расцветок — мигом сгрудились вокруг, не вырваться.

— Стража! Стража! — передразнивая брызжущего слюною перса, верещал пронзительным дискантом какой-то замурзанный мальчишка и на потеху гогочущей публике дико вращал темными, как изюмины, глазами.

Расчистив себе проход дубинкой, гулявшей по спинам, задам и затылкам, подошел блюститель порядка. Постоял, послушал долговязого перса, вопившего так, словно ему лили за ворот горячую смолу, потом отрывисто бросил сразу всем троим:

— Пошли!

О, древний Пешавар, священный город пуштунов! Со всех четырех сторон окружает тебя высокая крепкая стена из закаленного на медленном огне кирпича, облицованная белым камнем. От рассветной зари до позднего вечера широко раскрыты для путников шестнадцать твоих ворот!

«А теперь все шестнадцать закрыты для нас. Зато распахнуты настежь семнадцатые — ворота городской тюрьмы», — подумалось в ту роковую минуту Али-Мухаммаду. И сердце конокрада сжала тревога, руки вдруг стали дрожать.

И тут появился Каромат — их ангел-спаситель, оказавшийся на поверку кем-то вроде торговца живым товаром.

— Вероотступник! Шиитская паршивая собака! Клянусь тенями трех первых халифов, которых ты, дьявольское отродье, ни во что не ставишь, ты возводишь напраслину на этих правоверных мусульман! Отвечай сейчас же, скотина, по чьему наущению ты выставляешь моих друзей на позор? — потрясал он кулаками перед хрящеватым носом оторопевшего перса.

Расчет у Каромата, этого мошенника из мошенников, был безошибочным: пакистанский полисмен как суннит не мог не питать неприязни к персу-шииту.

— Мы люди Амида, которого Аллах избрал грозой неверных, — повернул Каромат лицо к блюстителю порядка, — а кому служит этот шелудивый пес? — плюнул он в сторону перса.

Блюститель порядка насупил сросшиеся брови.

— Кому ты служишь, отвечай, шелудивый пес? — дотронувшись до перса концом дубинки, спросил он с угрозой и медленно скомандовал: — Следуй за мной!

— А мы? — не поднимая глаз, прошептал Султанбахт.

Блюститель порядка усмехнулся кончиками губ.

— А вы — идите с миром! — милостиво разрешил он.

Каромат действительно был человеком Амида. А кем был Амид? Амида не для красного словца называли грозою неверных. Прежде чем перебросить в Афганистан вооруженный отряд, такой отряд нужно сперва сколотить. А для этого необходимо всеми правдами и неправдами набрать как можно больше людей. В задачи Амида как раз и входило заботиться о том, чтобы не оскудевал приток свежих сил в редевшие с каждым рейдом отряды. Вербовщики, подобные Каромату, сбиваясь с ног, выискивали подходящих людей. Разумеется, не безвозмездно. Оплата с головы: за каждого завербованного 20 пакистанских рупий. Но об этом Али-Мухаммад и Султанбахт узнали лишь два месяца спустя, уже в учебном лагере. От Карима — бывшего казия, который сменил черный судейский сюртук в обтяжку на просторную куртку военного покроя, перепоясанную крест-накрест ремнями, как это полагается предводителю отряда.