Александр Проханов - Громкая тишина

Ноги Али-Мухаммада все чаще ступали невпопад, кровь молоточками стучала в висках, уши словно заложило ватой…

«Устал? Отдохни! — чудилось ему каким-то далеким эхом заклинание духов гор. — Самое страшное позади… Приляг и поспи!»

Он сплевывал под ноги густую слюну, ронял сквозь сжатые зубы проклятья и мотал головой:

— Нет! Я должен подойти к кишлаку до того, как закатится солнце!

Что бы там ни нашептывали Али-Мухаммаду духи-искусители, а житейский опыт подсказывал ему — горцу: едва только солнце, блеснув на прощание зеленым лучом, зайдет за снежные вершины скалистых пиков, беспорядочно столпившихся у горизонта, со дна теснин, из пропастей и ущелий клубами начнет подниматься туман, и тогда и далекие пики, одетые снегом, и окрестные скалы, и уж, конечно, без того едва приметную, каменистую, шириною в полшага тропу растворит в себе бурая мгла.

До кишлака, может быть, остался всего какой-нибудь косс. Но попробуй дойти, если проклятый туман, превратит тебя в связанного по рукам и ногам слепца?

«Я должен идти!» — упорно внушал себе Али-Мухаммад, вытирая лоб ветхим рукавом халата.

По времени он должен был находиться уже где-то совсем близко от долгожданного кишлака.

«Неужели свернул на другую тропу?» — брало Али-Мухаммада сомнение. Он попробовал сориентироваться на местности. Но безотрадное плато, усеянное острым щебнем и обломками камней, замкнутое со всех сторон высокими скалами, и далекая панорама громоздящихся друг на друга гор, разделенных синими обрывами пропастей, и черный гриф, парящий на раскинутых крыльях, — все было таким же, как в сотне других уголков этого каменного царства.

Что, если он и вправду заблудился? Нет, не может быть!

Али-Мухаммад принялся на ходу восстанавливать в памяти весь свой путь. Начиная с той минуты, когда из-за дувала заброшенного караван-сарая вдруг застрочил пулемет неверных.

Он вспомнил, что, ответив на пулеметную очередь тремя выстрелами из винтовки, ползком добрался до обломка скалы и, дав с короткими интервалами еще три выстрела, со всех ног бросился в сторону от шоссе — под прикрытие спасительных гор. Мысленно дошел до тропы, которая вывела его вот на это высокогорное плато. Нет, вроде бы не сбился.

Али-Мухаммад поправил ремень винтовки, больно врезавшийся в плечо, сглотнул слюну.

— Раз не сбился, значит, теперь уже скоро, — произнес он вслух и свисающим концом чалмы протер глаза, слезящиеся от пыли.

Круто вильнув вправо, тропа начала петлять по косогору, взбираясь все выше и выше. Оскальзываясь на осыпающихся из-под ног камнях, Али-Мухаммад наконец вылез на гребень откоса и…

— Аллах акбар! — само собой вырвалось у него.

Горный склон ребристыми террасами спускался вниз, на дно долины. И там, глубоко внизу — как будто в другом мире, — виднелись игрушечно-крохотные домики, оранжевые лоскутья посевов и сочно-зеленые пятна пастбищ, по которым букашками ползали овцы.

Али-Мухаммад опустился на колени и провел ладонями вдоль щек, изъеденных потом, смешанным с пылью.

— Иншаллах! — прошептал он запекшимися губами. Звериный страх, гнавший его, словно затравленного волка, через глухие горы, сменился такой же звериной тоской — собачьей тоской по жилому теплу и душе человеческой.

Али-Мухаммад опустил голову и спрятал лицо в ладони. Прошло несколько секунд, прежде чем к нему вернулась способность трезво взвесить ситуацию.

Да, он успел до тумана. Поддерживаемый Аллахом, испытавший горечь бегства, он спас свою жизнь. Но в радость ли жизнь вольной птице, которая утром убереглась от пули охотника, а вечером угодила в стальную клетку?

Старый Хасан, брат покойной матери, конечно же не откажет ему в приюте. Только ведь не подойдя к хижине, в дверь не постучишься. А кто там, в кишлаке? Может, неверные, которые коварством своим превосходят самого Иблиса?

Нет, он, Али-Мухаммад, не такой глупец, чтобы рисковать головой, которую и так чуть было не потерял.

«Значит, нужно будет подождать, когда Аллах, как женщину в паранджу, закутает кишлак в туман, а пока…»

Али-Мухаммад поднял голову, огляделся. Россыпь камней — фиолетовых, красно-бурых, просто красных и просто бурых, пучки серо-зеленой, почти голубой, травы, колючий кустарник, беспокойно шуршащий на ветру среди дикой тишины, ноздреватый валун, покрытый с боков коричневыми струпьями лишайника. На валуне грелась ящерица. Крапчато-желтая, с треугольной головой, она смотрела на Али-Мухаммада золотыми крупинками глаз.