Александр Проханов - Громкая тишина

На кладбище было тихо, только влажный теплый ветер попискивал, путаясь в крестах и пирамидках, на этот писк готовно, какими-то очень уж радостными голосами отзывались неведомые красногрудые пичуги — особый кладбищенский сорт, который, похоже, тут на погосте и был выведен, и ничего не было от печали и горьких дум, которые, согласно литературным произведениям, сопровождают каждого, кто приходит сюда, заглядывает в светлые и темные тенистые уголки, рассматривает кресты, читает надписи, дышит сиреневым духом здешних цветов. Да, все-таки верно писал один хороший прозаик, что людям надо обязательно приходить на кладбище ради душевной профилактики. Хотя душевную профилактику человек может получить и в толпе, в сутолоке, в теснине речного паромчика, перевозящего людей с одного берега Волги на другой, — там случаются такие охлесты, такие схватки, что человека выворачивают наизнанку, сдирают с него не только одежду, а и кожу, отпускают в таком «очищенном» виде, а кожу сдают в местную мастерскую по обработке и дублению шкур — все, может, на какие-нибудь баретки завалящие товар сгодится. И такая бывает профилактика.

Говорят, где-то на севере, в Скандинавских странах, когда приходят на могилы родственников, то обязательно смеются — тем самым демонстрируют свое отношение к смерти: смерть, дескать, — обычная бытовая вещь. Скандинавские северяне считают, что они не боятся смерти. Чушь, вздор! Смерти боятся все без исключения — и Князев боялся, и Матвеенков боялся и боится, надо просто научиться не думать о ней, не поддаваться страху, гасить его в себе. Человек, который не боится смерти, — просто-напросто ненормальный. Среди нормальных таких нет.

Распечатав бутылку сладкого, сильно отдающего синим кавказским виноградом напитка, Матвеенков наполнил один стакан, просунул руку сквозь прутья ограды, осторожно, чтоб не расплескать, поставил стакан у могилы. Второй стакан налил себе. В бутылке еще оставалась чуть ли не половина, но Матвеенков не глядя швырнул посудину в сторону. Бутылка кувыркнулась, окропила воздух веером темных брызг, стукнулась о мягкую землю боком, приподнялась и будто живая, понимающая, что ценный напиток нельзя расплескивать — разум, оказывается, есть и у бутылки, иначе бы она так не командовала мужиками, — беззвучно опустилась на донье. Словно бы кто специально ее так поставил.

— Ну, вот, товарищ сержант… Вот и свиделись, — подрагивающим, каким-то стеклистым тонким голосом проговорил Матвеенков, скосил глаза себе под ноги, переступил с места на место — показалось, что раздавил цветок, угодивший под подошву, поморщился — говорить было трудно. — А я вот, видите, демобилизовался, привет от ребят наших привез.

Речь Матвеенкова, несмотря на стеклистость и пионерский звон голоса, была монотонной, он вообще не привык говорить много, долго, а тут надо было — он отчитывался перед Князевым за ребят своего отделения, за жизнь, которую прожили без него, за тишину того мало кому ведомого в Астрахани полугородка-полукишлака с коротким названием, где Князев погиб, — в том, что там тихо, не свистят больше пули, есть и князевская заслуга. Иначе жизнь не стоило отдавать.

Поднял Матвеенков стакан, посмотрел сквозь него на солнце — ничего не видно, только красные искры бегают, перемещаются с места на место, глаз алыми острыми лучиками покалывают. Никогда не пил столько вина Матвеенков. Поднес стакан ко рту — смелое движение для непьющего.

— Пусть сон ваш будет спокойным, товарищ сержант, — проговорил он, обращаясь к могиле на «вы», и опрокинул стакан. Молча вытер губы ладонью.

Достал из кармана два кулечка с землей, подержал их в руках, словно бы старался взвесить, определить, что на что потянет. Ссыпал землю из одного кулечка на могилу, просунул руку через решетку ограды, разровнял. Проговорил тихо, не желая, чтобы его слышал еще кто-то, кроме того, к кому были обращены эти слова, и вообще Матвеенкову совсем не надо было, чтобы его речь унеслась в гулкое пространство и обернулась там голубями или, допустим, чайками, что белыми точками всплывали над домами, сбивались в облака, а потом пикировали в невидимую Волгу.

— Эта земля, товарищ сержант, с той самой площади, с того базарчика, где все и произошло…

Вздохнул, подвигал из стороны в сторону челюстью, движение было боксерским, не терпящим возражений, хотя Матвеенков никогда боксером не был и вряд ли будет, не тот у мураша характер. Затем высыпал на могилу землю из второго кулька, так же тщательно разровнял. Афганская земля была рыжей, яркой, бьющей в глаза, темная астраханская почва проигрывала в цвете рядом с афганской. Но, как говорится, не в цвете дело…