Александр Проханов - Громкая тишина

Вот они стоят: Наджмуддин, Насих, Ваджид, Фавзи, Джабир, Экбаль и еще один Насих, Насир, Мустафа, Бадриддин и он, Али-Мухаммад, а перед ними — их командир и предводитель Карим.

Карим в полотняной куртке цвета хаки, перетянутой крест-накрест лентами английского патронташа. На голове — черная чалма из тонкой кисеи, у пояса — немецкий парабеллум с длинным стволом и две гранаты китайского производства, за плечом — американский «райфл».

— Операция абсолютно безопасная, все равно что игра, — говорит он, прохаживаясь перед строем. — По имеющимся сведениям, грузовики выйдут под прикрытием двух бронетранспортеров. Ты, — предводитель ткнул пальцем в Джабира, — ударишь из базуки по головному. А твоя задача, — указательный палец Карима, описав хитрую спираль, остановился в конце концов на Мустафе, — сделать факел из того, который будет в хвосте колонны. А дальше, — Карим несколько раз быстро-быстро согнул и разогнул указательный палец, словно дергая за спусковой крючок, — пиф-паф, трах-тахтах-тахтах!.. Пусть гяуры отправляются прямой дорогой в ад, а поводырями этих нечестивцев, ослепленных неверием, будут ваши меткие пули! Ибо сказано: «Истребляйте неверных всюду, где вы их найдете: нападайте в открытом поле и убивайте из засады! Они лишили себя милости Аллаха на вечные времена!..»

— А если русские испортят нам игру каким-нибудь хитрым ходом? — услышал Али-Мухаммад голос рассудительного Фавзи.

Карим ответил коротким презрительным хохотком.

— Не испортят! — самонадеянно надул он щеки и, подняв указательный палец кверху, процедил наставительным тоном: — Если что не так — мы просто выйдем из игры, — усмехнулся Карим со свойственной ему беззаботностью. И заложил руки за спину. От этого грудь его сразу же выгнулась колесом.

Али-Мухаммаду вспомнилось, что тогда, стоя в строю, при последних словах командира он не смог удержаться от горькой усмешки. Да и как ему было не усмехнуться, если он и его товарищи все чаще оказывались в шкуре лис, уносящих ноги от псов.

Отряд нес потери, налеты на автоколонны и кишлаки с каждым разом давались трудней и трудней, жители глухих селений хотя и не отказывали им в приюте, однако по глазам неразговорчивых горцев Али-Мухаммад видел, что так они поступают не по закону гостеприимства, а из страха. Между тем не без подсказок дехкан — да будет проклят кишлак, где правоверные продались неверным! — сарбазы афганской армии выходят на контрабандистские тропы, ведущие к тайным складам с боеприпасами и продовольствием, а ведь склады эти укрыты в таких местах, куда прежде ни один из непосвященных носа не смел сунуть.

«Красная скверна, занесенная из России, как язва разъедает чистое тело ислама», — пришли Али-Мухаммаду на память слова Карима.

А еще Карим уверял, что святой долг каждого афганца помогать им, поклявшимся на Коране очистить землю Афганистана от коммунистической заразы. Почему же люди гор и долин — привязанные к своим жалким клочкам земли дехкане и вольные как птицы кочевники — не желают послужить делу, которое угодно Аллаху, и, отвернувшись от зеленого знамени священной войны, помогают, чем могут, кабульским властям?

«Видно, сын падения, коварный Иблис, подстрекает их противиться правому делу», — сжав кулаки, думал Али-Мухаммад, не отдавая себе отчета в том, что он давно уже спит.

Перед его закрытыми глазами, как кадр на экране телевизора, возникло лицо Султанбахта.

Султанбахт… Султанбахт и он, Али-Мухаммад, были побратимами. Оба безземельные, они свели дружбу, когда рыжебородый имам Шамсулла нанял их убирать ячмень.

Изо дня в день от восхода до вечернего намаза подрезали ячмень и складывали пожелтевшие охапки в копны, а когда пришло время получить расчет, Шамсулла, этот шакал с бородой, крашенной хной, велел своим холуям, чтобы они вытолкали Али-Мухаммада и Султанбахта взашей.

— Деньги? — зашелся имам смехом, похожим на поросячий визг. — Вы не оправдали даже тех лепешек, которыми за мой счет набивали себе утробы!

Что ж, они втянули головы в плечи и убрались прочь, а ночью свели из кошары, принадлежавшей рыжебородому, трех баранов. Та, первая в их жизни, кража сошла им с рук.

Заучив, как суру из Корана, лукавую истину: «тот не вор, кого не поймали с поличным», они первое время пробавлялись тем, с чего начали — крали баранов и, освежевав, сбывали бараньи туши в подозрительные харчевни, а шкуры — столь же подозрительным скорнякам. Потом, набравшись опыта и осмелев, стали промышлять конокрадством.