Захария Станку - Ветер и дождь

— Какие дела?

— Торговля лесом, — отвечал Карбунеску. — У меня большие связи в торговом мире, я поставляю немецкой комендатуре доски для строительства бараков. Я зарабатываю большие деньги.

Он зарабатывал большие деньги, но у него никогда не было своих сигарет, он вечно «стрелял» курево у других. Его умственный уровень и политические взгляды целиком исчерпывались ненавистью к франкмасонам; он любил повторять:

— Я хорошо знаком с этим вопросом, изучал его в течение многих лет. Я не пропустил ни одного номера «Антииудейского и антимасонского бюллетеня». У меня дома хранятся все выпуски. Я даже переплел эту подшивку. Этот бюллетень — мое Евангелие. В мире не будет порядка, пока мы не избавимся от франкмасонов…

Даже кое-кого из легионерских вождей Карбунеску подозревает в тайной связи с масонами.

— Посмотрите на Брэиляну! Не может быть, чтобы он не был масоном. Обратите внимание на форму его головы — типичная голова франкмасона.

В разговор вмешивается журналист Бенкиу:

— Брэиляну франкмасон? Чепуха! Брэиляну еврей! Уверяю вас, он еврей, как и я. Вы говорите, голова? Правильно. У него типично еврейская голова. Если б он не был евреем, он никогда не был бы таким ярым антисемитом.

Карбунеску протестует:

— Как только вы видите какого-нибудь выдающегося человека, вы сразу же объявляете его евреем…

Бенкиу плюется:

— Брэиляну? Это ничтожество? Это, по-вашему, выдающийся человек?!

Спор продолжается в том же духе. Карбунеску и Бенкиу — старые друзья. Они когда-то работали в одной редакции и сообща занимались шантажом. Они на «ты», что, впрочем, не мешает им ругать друг друга самыми последними словами. Дело доходит чуть ли не до драки.

— Шантажист! — кричит Бенкиу.

— Сам ты шантажист! — отвечает Карбунеску.

Бенкиу замахивается палкой и пытается ударить Карбунеску по спине. Тот отворачивается и произносит:

— Твое счастье, что ты хромой. Я не дерусь с калеками.

Через полчаса они уже сидят рядышком на скамейке у восьмого барака и шепотом обсуждают какие-то свои делишки. Когда кто-нибудь проходит мимо, они смолкают.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Резкие голоса Гынжей отвлекли меня от воспоминаний.

Хотя Гынжи, вероятно, проголодались не меньше, чем все остальные участники собрания, они в буфет не пошли. Посовещавшись между собой, они обступили Ороша и о чем-то его просят. Я прислушался.

— Если вы отправите их в префектуру, — говорил один из Гынжей, — Бушулянга и Бэрбуца отпустят их на все четыре стороны…

Речь явно шла о братьях Чиорану.

Орош сказал:

— Ладно… Берите их. Вы за них отвечаете.

— С удовольствием! Сам черт не вырвет их из наших рук.

— Ни черт, ни ангел…

Гынжи подошли к арестованным, все еще сидевшим на полу, и приказали им встать. Один из Гынжей вынул свой носовой платок и вытер нос и лицо Чиорану, который страдал от насморка.

— Ты что, в няньки к нему нанялся, что ли? — ухмыльнулся другой Гынж.

— Нет. Просто я не привык глядеть на бояр, которые глотают сопли… Я привык видеть, как они проглатывают людей…

— Это они умеют… Вчера они проглотили товарища Мардаре.

— А позавчера нашего Ифтодия.

— Вставайте, господа! Просим вас, извольте встать на собственные ножки.

Не успели Гынжи увести арестованных, как в зале появился товарищ Лалу. Он был чем-то сильно озабочен.

— Что случилось? — спросил его Орош.

— Плохие новости, — ответил Лалу. — Только что позвонил из больницы доктор Дарвари и сообщил, что здоровье товарища Цигэнуша неожиданно ухудшилось. Резко ухудшилось.

Орош ничуть не удивился. Казалось, он именно этого и ожидал. Он обернулся ко мне и сказал:

— Поезжай в больницу! Скажи Цигэнушу, что я тоже приеду, как только освобожусь. Мне надо еще позвонить в Бухарест. Цигэнуш меня простит — он знает, что дела откладывать нельзя.

— Хорошо, я иду.

Я подходил к больнице, которую построил боярин Албу Доля, когда из ее ворот вышла шумная мужская компания, что-то громко и бессвязно обсуждавшая. Подойдя ближе, я понял, что люди эти просто-напросто пьяны. Впечатление было такое, будто они вышли не из больницы, а из кабака после веселой пирушки. До меня донеслись их веселые голоса:

— Мица — бабенка что надо!

— Ну что Мица… Вот Мими — это огонь!

— Лучше всех Софика!

Я посторонился и дал им пройти. Но при этом старался не пропустить ни слова из их странного разговора.