Никита Немцев - Русский бунт

Стриндберг торжественно открыл дверь. Одубелые Эд с Леной не сразу поняли, что их впускают.

Сгоняя онемение, их потчевали чаем и кутали в здоровый и тяжёлый бабушкин плед.

— Я не знаю, где мы были, — начал Эд, приплясывая губами.

— Там началась метель, — подхватила Лена.

— Мы пытались сориентироваться по луне.

— Но было видно только снег.

— Я попробовал сообразить шалаш и костёр.

— Но у Эда руки из жопы.

— Ветки просто были ледяные а зажигалка замёрзла на фиг.

— Потом появился голый мужик в пальто и поманил молча.

— Мы пошли за ним и вышли на дорогу.

— Там мы встретили Человека-паука.

Лена достала из-под пледа игрушечного Человека-паука. Случайно нажалась кнопка, и он бодро сказал: «К бою готов!»

— Нам однозначно нужна баня, — заключил Стриндберг.

Дамы в скромных полотенцах — на нижней полке, мужики в беспардонных трусах — на верхней. Стриндберг ходил и нахлёстывал себя веником. Шелобей лежал. Я чувствовал, как смола каплет жгуче мне на плечо.

— А знаете, что? — сказал Шелобей, приподнявшись на локтях.

— Ну что за откровение тебя посетило, мой юный суицидник? — Стелькин давно опустил тяжёлые веки.

Стриндберг поддал полный ковш — пар пополз желчно.

— Не смейтесь, Аркадий Макарович. Я, говорю, чувство такое странное: что новый год никакой не новый, а всё тот же самый, тянется и тянется: и что зашёл я в эту баню, а как будто никогда её не покидал, и ничего, кроме неё и не было.

Я бросил зло:

— Про паука сказать забыл. Свидригайлов, блин.

А чувствовал то же самое.

— Я один… Я совершенно один, ты понимаешь? Шелобей, Стелькин… Каждый мне протягивает свою жизнь, предлагает путь, который можно пройти вместе, а я всегда разворачиваюсь и ухожу. Кажется, только затем и схожусь, чтобы потом отвернуться… Ты думаешь, я не хотел бы раствориться с людьми?.. Да я был бы счастлив! Я люблю секунды единения на Всенощную, я люблю дружность и движняк на концерте или хорошей пьянке. Но я стою у порога этой семьи, этой, этой — и знаю: я в неё не войду. Не потому что они плохие — просто мне там плохо. Ты же это понимаешь? Нет, есть, конечно, любовь. Это страшная сила. Ты как бы принимаешь в себя другого человека — целиком: с его слабостями, делами, друзьями… Любить нараспашку… Я даже думал как-то: а что, если бы я любил Лидочку? И специально так, чтобы любить — типа-любить — тайно, втихомолочку, чтобы ещё помучиться, чтоб с самоупоением, чтоб побольнее — хоть как-то уцепиться за реальность!.. А самый прикол, что только с этими людьми я и есть! Даже один — я всё равно думаю о Шелобее, о Лиде; или о Достоевском, о Толстом. Говорю их словами, своих-то у меня нет! Да блин, меня настолько нет, что я вынужден корёжиться, напускать на себя какого-то Андрея Болконского: вот, книжечки читаю, просветляюсь, — а в ваш грязный пруд — я не желаю! Будто мне кто-то право отмахиваться вообще давал… Ты понимаешь, насколько это страшно? Я с ними — и я изолирован от жизни. Я без них — и я изолирован от жизни. И вроде выходишь на улицу, видишь коляски, людей, смех, разговоры — да вот же она, жизнь! Хватай и запрыгивай! Но мне не хватает силы, колени болят в эту карусель соваться. А жизнь, в которой ты не участвуешь, до судорог походит на смерть… Ты же понимаешь меня, да? Понимаешь?

Слёзы высохли и щипались, я сидел на полу, прямо в куртке, ноги раскинув плашмя, — и говорил всё это Варьке. Она смотрела на меня умными внимательными глазками, потом махнула хвостом, облизнулась и протяжно мявкнула: «Жра-а-а-ать!»

Парился в ванной докрасна — чуть не умер. Бросив взгляд в запотелое зеркало, вспомнил, что все трусы в стирке. Завернулся в полотенце.

На кухне валялись коробки из-под пиццы, бутылки и прочий вздор. Не столько я, сколько моё намытое тело покорчилось от беспорядка, — пришлось собирать мусор.

Под одной из коробок нашёл прожирнившееся Танино письмо, последнее. Помял в руках — (мусор? нет?) — перевернул голой стороной. Там обнаружилась приписка:

P.S. Надеюсь, потеха моя удалась. Прошу извинить мне столь жестокосердый штиль и чрезмерный гумор, но и ты со мною не слишком ласков, не так ли?

Кстати — ты проживаешь по тому же адресу, на Миллионной? В праздники жди — буду. Билеты уж купила.

Я смотрел на письмо — и не видел букв. Руки постыдно задрожали.

По какой-то инерции дособрал мусор и заглянул в шкаф. Проверил и сям, и там — ничего. Вспомнились дёрновские «джинсы без трусов»… Ну что — снял полотенце и запрыгнул: всё весело болталось и шаталось. Так вот она какая — ваша хвалёная свобода…