Никита Немцев - Русский бунт

— Прикольно, — сказал Эд.

— Так, давайте сегодня без религиозных экстазов? — воззвал Стелькин.

— А что — можно недурное представление разыграть. — Шелобей потёр руки. — Тогда вы у нас Христос, я — кто-нибудь из апостолов…

— Чур, я Пилат, — сказала Лида.

— А я Дисмас, — сказала Лена.

— А я Иуда, — прибавил я.

Стелькин вспомнил о моём существовании.

— Графинин! А тебя что — Елисеем звать?

— Разве не Илья? — спросила Лида.

Пауза зависла в нерешительности.

— Господа! Меня категорически размазало! — заявил Стриндберг и поправил бабочку.

Остальные присмотрелись к своим ощущениям.

Всё изменилось, стало как-то неуловимо не так: будто к миру притронулась кисть Ван Гога (хотя у Шелобея, наверное, всё-таки был Мунк, а у Стелькина… не знаю — не могу постигнуть): пока ещё совсем легко и очаровательно, всё делалось игрушечным, милым и смешным — движения обзавелись резкостью: Лида взмахнула рукой, а та — как будто телепортировалась; и в то же время зубы с готовностью сжимались как перед чем-то страшным. Становилось непонятно.

Стелькин повернул голос к Стриндбергу:

— Давай, Костя, ставь Doors. Пора.

Свихнувшееся пространство расползалось по сторонам, на прозрачном столе лежали зимние фрукты, уродливым запахом дымились макароны, сваренные Лидой: из них торчала ложка бытия, а сами они глядели на нас ещё не открытой формой жизни.

— О, теперь мне многое понятно! — возопил Стриндберг и поднялся из кресла к макарохам.

Он жрал, бегал и приплясывал. Потом остановил свои занятия и со вселенской болью ударился в размышления:

— Вы не замечали разницу между «поссать», «пописать» и «сходить в туалет»?

— Ну? — отозвалась Лида.

— «Сходить в туалет» — самое удалённое, самое мягкое. — Он расхаживал, ухватясь за подбородок. — Ты говоришь, что направляешься в такую-то комнату, а уж что ты там делать собираешься — дело исключительно твоё. «Пописать» — отсылает нас, собственно, к «писе», которую человек держит в руке или же…

— Понятно. Дальше.

— А самое грубое — «поссать» — сталкивает нас прямиком с ссаниной, итогом всех манипуляций. Короче, приличное — только даёт направление для мысли, грубое — бросает суть прямо в рожу. По той же схеме работает и мат.

— Звучит так, как будто так, — сказала Лида.

— Остаётся только понять, что будет грубее, чем «я пошёл поссать»…

— «Я иду уринить»? — предложил я.

— «Я иду несуществовать», — поправил Стелькин.

Все заржали.

Шелобей не мог смеяться, он лежал со скрученным животом под одеялом и проклинал Мироздание. На столике лежали никому не нужные бенгальские огни.

Необыкновенная нужда была мне в туалете. Ворс дивана опутывал, пот давно пропитал футболку и был ядовито-весел (казалось, он пьянит). Я упёр ладони в гостеприимный диван (приходите ещё! обязательно приходите!), сосредоточил силу в мускулах, оторвал часть себя в воздух, продолжил неясное движение, стал загибать свой позвоночник, и, вытворяя некий акробатический изыск, — хрустнул напоследок. Вспоминая основы прямохождения, я стал отрывать ступни от земли и, раскачивая их, — прилипать ими к нежным и почёсывающим продолговатым кускам древесины. Моё путешествие привело меня к квадратному, нет, прямоугольному пространству в одном большом куске древесины; параллельно моему перемещению, те же странные штуки с нижними отростками, на которых болтаются ступни, вытворяла и Лида.

— Ты что — ходить разучился?

— Мне бы… — Я стал припоминать, куда я направлялся. — Мне бы пописать.

— Блин! Опять всё бабушке Лиде делать.

Она ткнула меня в заднюю часть меня и заставила путешествовать дальше, а потом взялась делать что-то вовсе неприличное: заталкивала мои нижние отростки в какие-то неправильные коробки и дрыгала туда-сюда верёвочки: она брала их своими рассечёнными на пять частей верхними отростками и складывала в невозможные конструкции. Я сосредоточенно наблюдал за происходящим.

Дальше она придвинулась к куску железа с четырьмя сторонами и углами как на букве «Г», но там была ещё одна буква «Г», у него в середине, а может быть, и в треугольнике. Лида направила продолговатую часть себя к этой букве, не помню, как называется, но не той, что сбоку, а той, что в середине, и что-то с ним сделала — кусок железа отодвинулся и обнаружил прятавшуюся черноту.

— Сортир на улице, — она дала последнее наставление.

Я стоял, собираясь с мужеством.

— Всё закончилось? — спросил я.