Никита Немцев - Русский бунт

В окне промелькнул кто-то в чёрном, облепленном белым, с топором, — я вдруг завизжал, как девчонка, и сел на корточки.

Дверь бухнула, вьюга заглянула погреться. Это был Стриндберг. Привычным движением он навалился плечом на стену и стаскивал валенки. Я совершенно забыл о его существовании.

— Натопил я, в общем, баньку. — От него несло бородой и морозом.

Вышли под медленный волшебный снег, прямо в лес: слева, справа — хитросплетённые белые стены ветвей: уйдёшь, потонешь по колено — и ты в снежной клетке. Или выйдешь на полянку, отдышишься, отряхнёшь с пенька пуд снега, усядешься; вокруг деревья перешёптываются, хихикают, а ты вдруг чувствуешь на себе как бы взгляд — не деревьев, не человека, а неуловимого чего-то ещё. Ветер вдруг стихнет, и объявится прозрачная тишина — такая, что слышно увитое паром дыхание.

Это мир без слов.

Его мы обходили по опушке.

— Далеко ещё? — Лидочка ныла, свободная от всех пакетов (щекотная ледышка скользнула ей в ботинок и вероломно растаяла). — До темноты не успе-е-ем!

— Ну смотри, моё сопливое создание, каждый палец — это двадцать минут. — Стелькин вытянул руку и стал считать пальцы от солнца до горизонта. — Значит, у нас полтора часа. Вполне достаточно, чтобы дойти, погреться и даже успеть нажраться.

Снег хрумкал под ногами.

— А ты чего своё чудо морское не позвал? — обратил свой профиль Стелькин к Шелобею.

— Дёрнова-то? Дела, говорит. Миссия, — отвечал Шелобей, побрякивая бутылками.

— Ну правильно, правильно. Такому без дела сидеть — как Новалису не быть занудой.

— Смотрите, а тени уже фиолетовые! — заметил Эд, перехватывая резинкой хвостик. — А они же не должны быть фиолетовые.

Да и не очень-то и фиолетовые, честно говоря. Так. Ерунда.

— А мы речь Путина будем смотреть? Будем, будем? — начала вдруг Лена со своим смазливым носом и бровками.

— У Аркадия Макаровича телека отродясь не было, — сказал Шелобей. — Да и странно это: обожраться кислоты и Путина смотреть.

— И то верно, — отозвался Эд, доставая пачку дешёвых сигарет с кнопкой (которые «на вкус — как жизнь в России»).

— А это, дети мои, напомнило мне один случай, — сказал Стелькин, бессмысленно вертевший стакан в руках (первый час нельзя пить). — Я, знаете, имею обыкновение молиться каждый вечер. И за тебя, охламон кудлатый, тоже. — Он потрепал Шелобея по башке. — Ну и значит. Молюсь я как-то — и вдруг думаю: а что, если за Путина помолиться? Тоже, как-никак, человек. — Все тут же прыснули. — Ну помолился я за энтого самого — да и уснул с чувством лёгкой изнасилованности.

— И как? — спросил я. — Помогло?

— Ну. Живой, как видишь.

Шелобей размутил марки, Аркадий Макарович предложил свободную дачу — и забурились: Стелькин, Шелобей, я, Лида (нос уже зажил, хотя и болел косточкой), Эд с Леной (чтоб Лида не грустила) и Костя Стриндберг (друг Стелькина, актёр и типапоэт: тонкий, как спичка, в костюме, с бабочкой; у шведского мэтра он стырил только бородку и понты, — и всё равно оставалось загадкой, откуда у него такое погоняло). Он-то сейчас и говорил:

— Это у меня друг один есть, мы с ним в мастерской Фоменко познакомились… — Ехали измождённой зябкой электричкой (следующая станция «Авангард»). — У нас с ним ритуал есть. Мы видимся когда, он спрашивает: «Хочешь сигарету?» Я говорю: «Нет». — «Хочешь выпить?» Я говорю: «Нет». — «Хочешь бургер?» Я говорю: «Нет». А он такой: «Ну ты зануда».

Посмеялись — но без лишней искренности. Новый год муляжами мёртвых ёлок и цветастой мишурой давал о себе знать: на самом деле каждый втихомолку переваривал своё новогоднее уныние: вспоминали отжитое, улыбались, отплёвывались, задумывались: что за год успел, что сделал? А нифига не сделал. Ночь, улица, фонарь, аптека.

Мимо прошла лубочная бабка с аккордеоном, тянувшая заунывно: «Ах, любовь, окаян-н-н-ная!» Стриндберг дурным голосом ей подпел (скорее подорал) и со всей дури швырнул ей мелочь в пакет:

— Эх, хорошо-то как! По-русски!

— А Эд с Леной где? — спросил я.

— Милуются где-то, — ответила Лида (она следит за порядком).

Стелькин выпучил глаза:

— А там же снег! А там же ночь! А вдруг они потеряются?

— Сидите и играйте в кости, Аркадий, уж найдутся как-нибудь, — сказал Стриндберг. — Баньку бы сейчас…

— Отрадная идея! — согласился Аркадий Макарович.

Ковёр вселенной агитирует на стене, потайные ноги стола щекочут пятки, гирлянда дрожит, вздрагивает и уползает куда-то. Всех давно уже расплющило и протаращило (по-настоящему), мир тихо возвращался. Даже Шелобей уже не сидел, обхватив себя, чтобы ощущать, что он существует.