Камен Калчев - Пробуждение

— Подписаться. Ничего больше. Остальное я сделаю сама, раз вы боитесь… Записка написана на пишущей машинке. Так будет лучше, не правда ли?

Он опять не ответил. Ее предусмотрительность была так отвратительна, что у него по коже пробежали мурашки. Он взял протянутую ручку и подписался.

— Спасибо! — девушка сложила записку и вложила ее в папку с документами. Ему вдруг захотелось бросить ее с балкона, как можно скорее вырваться из западни, от которой пахло духами и женской плотью. Но она помогла ему — подошла к входной двери и с театральным жестом произнесла:

— Путь свободен. Можете идти.

— Влаева…

— Идите!.. — она указала ему на дверь. — А что касается вашей дочери, не выгоняйте ее из дому… Она умная девушка… Ее замужество удачно… В конце концов и цветные тоже люди… Прощайте!

— Влаева!..

Но она уже захлопнула за ним дверь. Он остался один на лестничной площадке. Осмотрелся. Нашел выключатель и включил свет. Потом начал медленно спускаться по крутой лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Вроде он пил немного, но ноги были отчего-то тяжелыми.

Выйдя на почти пустынную улицу, он медленно поплелся. В груди теснилась какая-то обида. Не хватало воздуха. Сто раз, наверное, упрекнул себя за то, что согласился прийти.

Долго сидел в сквере. Пил воду из фонтанчика. Вымыл руки и обтер лысину, чтобы избавиться от преследовавшего его запаха духов. Потом подошел к своему дому и забрался в «Трабант». Включил двигатель, убедился, что работает. Долго сидел так в темноте. Не смея пойти домой. На третьем этаже в гостиной горел свет. Там его ждала Евдокия. Ходила из угла в угол и ждала… Куда от всего этого сбежать? К кому? В Сырнево? Кого он там найдет? В голове теснились нелепые и смешные мысли. Ему взбрело в голову уехать в Пловдив. Когда-то он делал там материал о каком-то строительном инженере… Может, он не забыл его? А что ему сказать? Как тот его встретит?

В конце концов решил вернуться домой. Придумал и алиби: был у главного редактора. Говорил с Созополем. Милиция уже напала на след беглецов. Не сегодня-завтра их настигнут по пути из Солнечного Берега в Бургас.

С этим алиби он пошел домой. Открыл своим ключом дверь и бесшумно вошел в коридор. Через стекло двери увидел силуэты двух человек. Это его озадачило. Снял куртку, повесил на вешалку и осторожно открыл дверь. И тут глазам его открылась неожиданная картина: на диване, обнявшись, сидели Теменужка и ее жених. Они заметили его, и только когда он приблизился, моментально отпрянули друг от друга.

— Папа! — воскликнула девушка и бросилась ему навстречу.

Он оцепенело смотрел на нее.

— Здравствуй, дочка! — произнес тихо.

— Мой жених, папа! Познакомьтесь!

Петринский продолжал стоять, как вкопанный, не в силах сделать ни шагу. Напротив стоял молодой, совершенно черный юноша, с курчавыми волосами, белоснежными зубами, яркими белками глаз и необыкновенно приветливой улыбкой.

— Из Танзании! — продолжала Теменужка. — Не правда ли, он очень симпатичный, папа!.. Учится на электроинженера… Нури, иди сюда, Нури! Познакомься с папой… Он очень милый и добрый человек…

Нури сделал шаг вперед и протянул черную руку с белой ладонью. Встреча тестя и зятя была «искрометной», как писал позднее в своем дневнике Петринский — она потрясла его и физически, и духовно. Как только выдержал?!

— Мы с Нури весь вечер вас искали, папа! Куда вы пропали? Ходили и к тете Малине. Звонили, звонили, но никто не открыл… У Иванки горел свет, но и она не открыла. Наверное, с кем-нибудь забавлялась…

Петринский хотел объяснить, где был и что делал, но язык не поворачивался, и он так и не смог произнести ничего членораздельного. Зато его дочь болтала без умолку, с удовольствием демонстрируя жениху добрый характер отца. Юноша восторженно слушал. Зубы его действительно белели, как слоновая кость, точно как предсказывала, гадая на кофейной гуще, старая дева Малина.

— Поговори с ним, папа, он знает болгарский. Уже третий год в Болгарии. Поговори с ним… Скажи ему что-нибудь веселое!

Петринский долго думал, что бы такое веселое сказать. Наконец выдавил из себя:

— Вы ужинали?

— Да, папа. А ты?

— И я, дочка.

Ему был противен собственный голос, он слышал его будто со стороны, с театральной сцены. Но надо было как-то внушить этому «черному» уважение к себе.

«Он смотрел на меня с уважением, как на «патер фамилиас», — писал позднее писатель в своем дневнике. — Я был очень серьезен. Заставил их поселиться на время в комнате бабушки, которая на лето уезжала в провинцию. Они согласились с моим предложением. И сразу ушли к себе, потому что очень устали с дороги. Я остался в гостиной один. Долго думал, что же теперь делать. Потом, вспомнив о Евдокии, решил уйти из дома, никому ничего не сообщая. У меня не было другого выхода».