Камен Калчев - Пробуждение

И действительно, этой же ночью Петринский куда-то уехал на своем легендарном «Трабанте», не сказав никому ни слова, оставив за собой только дым выхлопных газов.

Железнодорожник уже приближался к пенсии, но чувствовал себя еще молодым и полным энергии. Когда в отделе кадров ему сообщили, что надо бы готовить документы, он немного сконфузился, не поверив, что становится лишним человеком и должен распрощаться со своим тепловозом. Подумал даже, что кадровичка шутит, говоря о его больших заслугах в железнодорожном транспорте, перечисляя награды и ордена, не забыв и о почетном звании, присвоенном по случаю пятидесятилетия. Он хотел было ей возразить, но, глянув в висевшее зеркальце, увидел свои обвисшие, словно две кудели, уже пожелтевшие, с проседью усы, решил не бунтовать против статистики и природы. Попытался обратить все в шутку, сказав, что, выйдя на пенсию, откроет детский сад для своих внуков. Потому купил «Столичную», принес сало, привезенное еще из Сырнево, собрал возле своего тепловоза товарищей по депо: машинистов, ремонтников и отметил выход на пенсию. Все время смеялся, вытирая усы, напоминая товарищам, что скоро и они последуют за ним, потому как «жизнь — это колесо». Потом все снова разошлись по рабочим местам, а он остался один, поднялся в кабину тепловоза, по-мужски выплакался, озираясь, как бы кто-нибудь не увидел. Затем вышел из депо и пошел на берег Дуная — прогуляться и полюбоваться на баржи, как делали все пенсионеры, но из прогулки ничего не вышло. Сердце сдавило уже в самом начале, он бросил недокуренную сигарету и быстрым шагом направился домой. Только вошел и уже собрался было, словно в отместку кому-то, снять железнодорожную форму, как услышал из кухни голос:

— Где ты пропадаешь, Митьо?

Он открыл дверь и увидел жену, стоящую с деревянной ложкой у плиты.

— Я-то нигде не пропадаю, а вот ты что делаешь?

— Несчастье случилось, Митьо.

— Какое несчастье?

Она положила ложку и указала ему на телеграмму, оставленную на столе на видном месте. Димитр Чукурлиев взял телеграмму, надел очки и прочитал вслух, словно чтобы получше понять то, что в ней было написано: «Приезжайте немедленно тетя Мария умерла». Неизвестно почему заглянул на обратную сторону, но, увидев, что там ничего больше не написано, еще раз прочел про себя неприятное известие. Положил телеграмму на прежнее место и снова про себя повторил: «…Тетя Мария умерла».

Эта весть спутала все семейные планы. Железнодорожник велел жене бросить все, как есть («Дети справятся сами!»), надел парадную форму, осмотрел «Жигули»-пикап под окном. Заправив машину бензином, они в тот же день уехали с женой в Сырнево. Ехали молча, глядя прямо перед собой, словно пытались сосчитать телеграфные столбы и повороты шоссе, тянувшегося вдоль сожженной стерни, полей неубранной кукурузы и перестоявшего подсолнечника. Дорогу они знали, как свои пять пальцев. Весной — цветущие вдоль дороги черешни и сливы, летом — комбайны на пшеничных полях, осенью — простирающиеся до горизонта виноградники с налившимися гроздьями — и десертных сортов, и винных, а зимой — снега, метели, вороны на почерневших полях, одинокие охотники… Все было знакомо. Все известно. И поэтому сейчас Димитр Чукурлиев и его жена Еленка безразличным взглядом смотрели перед собой, вспоминая покойную тетю Марию. Думали, успеют ли до похорон, успеют ли положить в изголовье стебелек дикой герани. Думали и о других, более практичных вещах и все быстрее мчались по бесконечной дороге.

Перед самым Сырнево Еленка спросила:

— Где она умерла, в доме престарелых?

— Наверно.

— Может, сначала надо заехать туда?

— Что нам там делать? — возразил Димитр. — Там их не держат.

— Хорошо, если так.

— Не хорошо, если так, а так оно и есть! — обиженно оборвал ее Димитр. — Наша тетя была там временно… И ее сразу же оттуда увезли. Нечего было ее там держать… Она была только временно.

— Если бы так! — снова повторила Еленка и перестала спорить.

— Нашу тетю, — крутил он руль, — мы никогда не бросали… — Даже об отце так не заботились, как о ней… Это факт, хотя она его и не сознавала… Ведь выбили же ей в доме престарелых отдельную комнату, как активному борцу против фашизма… Тетю всегда уважали. Это все знают.

— Так-то оно так, только сейчас посмотрим, кому достанется дом.

— Какой дом? — рассердился железнодорожник. — Дом уже давно завещан, и известно, кто его получит.