Ивайло Петров - Избранное

Перевод Валентины Поляновой.

Керосин в лампе кончается. Стекло медленно темнеет, фитиль потрескивает. Вокруг вьются мотыльки и прочие крылатые букашки. Напрягаю слух, стараясь уловить гудение их крылышек, и невольно сравниваю с различными типами самолетов. Среди них: истребители, тяжелые бомбардировщики, большие пассажирские лайнеры, есть даже один вертолет… Темень за моей спиной плотная, словно стена, и дышит затхлостью необитаемого жилища. Когда было светло, так не пахло. Может, это ночь обостряет обоняние или, наоборот, усиливает запахи? Почему качаются стены? Кажется, будто я сижу на огромных качелях и они, блуждая в околоземном просторе, несут меня неведомо куда. В соседней комнате кто-то есть — слышен приглушенный шепот. Голову на отсечение: если это не люди, то, значит, духи. Или гномики в красных колпаках, с белыми бороденками. Курят трубки и обсуждают важные вопросы. Что же они обсуждают? Верно, выбирают председателя профкома. Или спорят о количестве песчинок на пляже. Пойду-ка я к ним. Возьму слово и назову число: один биллион биллионов, умноженный на биллион биллионов и еще раз на биллион… Кто это исполняет такую нежную симфонию? Мотыльки и другие крылатые насекомые? Или — сама ночь? Как я счастлив! В темноте и одиночестве я полностью постигаю самого себя и вселенную. Воображение мое реет подобно вольной птице.

Я устал от дальней дороги, а заснуть не могу. Профессорская постель неудобна (сетка растянулась), как любая чужая постель. Пахнет нафталином. И чувство такое, будто лежишь в могиле. Как тогда, на окраине венгерской деревушки, во время атаки…

Помню, перед глазами блеснула каска — и в ту же секунду кто-то дернул меня за полу шинели. Я подумал, что это какой-нибудь шутник из нашей роты, и резко обернулся, готовый его обругать. Прекрасный получился бы «мат», не сообрази я вовремя спрыгнуть в развороченную могилу. Немец, верно, решил, что со мною покончено, и повернул дуло автомата в другую сторону. Думаю, и по сей день его мучает совесть. Раскаяние, что он укокошил художника…

Долго мне тогда пришлось отлеживаться на человеческих костях, сжимая в руке оскаленный череп. Я был не настолько наивен, чтобы, как Гамлет, утешаться мыслью о бренности всего земного. Напротив, я считал, что самое непреходящее — жизнь, и любой ценой старался ее сохранить. Вероятно, поза моя была весьма комична, потому что увидавший меня советский лейтенант начал хохотать, а потом мрачно и презрительно сказал:

— Давай вылезай! Немцы отступили.

Это был пожилой человек с типично русским лицом. Николай Васильевич удивительно на него похож, только лицо у него вечно грязное и какое-то безжизненное. Многих интересует его биография, но он всегда отвечает односложно: «Меня сюда забросила судьбина». Этот здоровый, но какой-то запущенный старик, пропахший рыбой и креветками, изъясняется на смешанном русско-болгарском языке. Обычно те, кого швыряет «судьбина», становятся либо мудрецами, либо полудурками. Николай Васильевич — ни то ни другое. Он — воплощенное равнодушие. Раздражается лишь тогда, когда его называют Казаком. И тогда с чувством былого достоинства, вдруг ожившим, в наше время даже смешным, он напоминает: «Величают меня Николаем Васильевичем!» Правда, случается это крайне редко. Фамилию же его — Молчанов — вообще мало кто знает…

Мне хотелось порадовать старика, и я привез ему бутылку ракии и рыболовные снасти. Оставив пожитки на профессорской вилле, я спустился к морю. Там, на песчаном пляже, Николай Васильевич возился с лодкой.

— Наконец-то прибыл! — сказал он. — А я вот тоже заделался художником. Лодку покрасил. Как там… в Софии?

— Нормально. Ты сам-то как поживаешь?

— Хорошо. Я всегда хорошо.

— Рад тебя видеть, — сказал я и протянул ему сверток.

Старик отложил его в сторону, а бутылку поднес к глазам.

— Благодарствую.

На лице его не отразилось ни тени оживления, оно оставалось бесстрастным.

— Устал я нынче. Пойдем-ка угостимся… Ты один приехал?

— Один.

— Что профессор… жив еще?

— Жив. Болен только. Сын его уехал на лето за рубеж, а ключи отдал мне.

— Тоже недурственно. Буду снабжать тебя рыбкой. В этом году ее пропасть. И лодку можешь брать… для морских прогулок. А теперь — прошу на мою виллу.

Каменная халупа была крыта тростником. Когда-то здесь размещалась контора рыболовецкого хозяйства, но место оказалось неудачно выбранным. Осенние косяки ставриды и скумбрии переместились в глубоководные места, и хозяйство перевели в Балчик. Николай Васильевич получил сторожку в вечное пользование — за давностью. У него есть и своя комнатенка в селе, но он там обитает лишь в самые холодные зимние дни.