Ивайло Петров - Избранное

— Под Казанью… — ответил он.

— И молодость там провел?

— И молодость…

— Так ты, значит, земляк Шаляпина? Может, видел его и даже слышал?

— Слышал… И «Дубинушку», и «Блоху», и куплеты Мефистофеля, и другую всякую ерунду.

— Почему же ерунду?

— Да суета все это…

— Расскажи о себе.

— Нечего рассказывать. Да и не интересно.

— Не верю.

— Ни-че-го-шеньки, — сказал он так категорично, что я не стал настаивать.

Пламя очага ярко высвечивало половину его лица — одутловатого, с черными глубокими морщинами в подглазьях. На этой освещенной половине каждая черточка выделялась с грубой реальностью. Другая половина была невидна и как бы скрывала в себе загадку прошлой его жизни.

Я представлял себе Николая Васильевича то молодым восторженным Николенькой Ростовым, то взбунтовавшимся Федей Протасовым, то мечтательным Митей из Бунина… Или, наконец, измотанным боями белым офицером: погоны сорваны, гордость сломлена, и он отступает с белой армией через степи, к морю — бежит от возмездия красных. Меня мучила загадка этого русского человека, этой души русской, вместившей в себе и романтику, и ужасы революции. А может, Николай Васильевич был просто-напросто учителем, или студентом, или третьеразрядным чиновником, заброшенным к нам по воле капризного случая? Или душевнобольным? Или авантюристом?..

Но так или иначе, доискиваться не было смысла. Все замкнутые люди в той или иной мере несут на себе печать загадочности. Перед вами как бы запертая дверь, за которую хочется заглянуть. А заглянешь — ничего особенного: стол, стул, печка… Нет, пора было возвращаться к себе — завтра рано вставать, рисовать сине-зеленые сады. Меня уже начало мучить нетерпение, я видел, как краски, подобно прозрачным утренним водам, струятся по полотну, и чувствовал их запах. Вот только зеленый цвет! Мне всегда было трудно с ним справляться. Столько в нем света и тени, тепла и холода — в зеленом…

Зеленый глаз был вперен в меня, словно хотел пригвоздить к месту. Взгляд шел от угла тюремного здания, где я тогда томился. Часовой следил сразу за двумя стенами. На шее у него висел тяжелый автомат. Десять дней мы смотрели друг на друга в упор. Я на него — двумя глазами, он — одним, я — повернувшись к нему всем лицом, он — вполоборота, рассеченный углом здания. Что могут сказать два карих болгарских глаза одному зеленому — германскому? «Я жить хочу! Дай мне возможность бежать! Я пойду якобы в сортир… а там перемахну через забор — и… Ты понимаешь меня, зеленый глаз?»

Я дошел до угла, повернул налево. Зеленый глаз следил. Наверное, глаза у смерти такого же цвета… Еще секунда — и я полечу в зеленую бездну небытия…

Я все-таки перемахнул через забор. Всю ночь плутал по горам, но утром был таким бодрым, что принялся вдруг гоняться по поляне за кузнечиками: накрою ладонью, возьму за крылышки, разглядываю. Кузнечики крупные, зеленые. Особенно один был невероятно большой, он сучил лапками, я подносил его к раскрытой ладони другой руки, и лапки цепко впивались в кожу, а мне от этого становилось щекотно и, не знаю почему, жутковато… Вот так же Пепа, поймав кузнечика, держа его за крылышки, совала мне его в лицо, пугая и смеясь при этом. Мы играли с ней так целых два часа, постепенно отдаляясь от остальных ребят, а после «заблудились» в полях. У Пепы были золотистые волосы, и голова ее светилась среди сумрака колосящихся хлебов, точно маленькое солнце. А когда мы вернулись в город и остановились под фонарем, чтобы попрощаться, я подумал, что это не волосы, не солнце, а струящиеся золотые нити…

На этот раз золотистой шелковой пряже сопутствовала бутыль, полная молока, а девичьи тонкие пальцы мягко постукивали в приоткрытую дверь.

— Да-да! — крикнул я, сразу же отметив, что кричу слишком громко — привычка, сложившаяся за годы работы в моей городской мастерской, большом и длинном помещении.

Казалось, девушка считала себя недостойной переступить мой порог, она хотела лишь заглянуть в неведомый мир тех избранных существ, которые пишут книги, рисуют картины и выступают в театрах… Этой юной особе и в голову не приходило, что я взволнован не меньше ее — ведь она была само совершенство, а совершенство в одинаковой мере привлекает меня и пугает, наполняет восторгом и причиняет страдание. Мгновения было достаточно, чтобы я увидел образ ее на полотне. Теперь, вспоминая ту минуту, могу сказать, что меня охватил восторженный, почти чувственный порыв — желание написать эту девушку.