Ивайло Петров - Избранное

Я назвался.

— Меня — Димитром. Но попросту можно — Ми́тю. Значит, море будете рисовать? Прошлым летом к нам тоже художник приезжал. Две картины мне подарил. Сильный мастер. Вон там они, на стенке…

Это были работы странствующего художника-самоучки. Такие «шедевры» обычно украшают стены наших харчевен, ресторанов и парикмахерских, и цена их — бутылка ракии.

— Красиво, верно? — восхищенно спросил Митю. — Талант! Он мне их так, бесплатно, оставил… по дружбе. Золотые руки у человека. С Казаком компанию водил… Русский — тот все больше молчал как рыба, а этот звезды с неба схватить норовил, распалялся, в раж входил…

Митю проводил меня до дверей, явно сожалея, что я так скоро его покидаю.

— Значит, если пожелаете, чтоб мы на вас готовили, скажите! — напомнил он.

Я сообразил, что нужно обеспечить себя хотя бы завтраком, и потому спросил:

— А молоко здесь можно достать?

— Это можно, — ответил Митю. — Вон в том доме спросите, возле реки. Там живет Иван Детина. У него наши учительницы молоко берут, а сейчас они уехали, на каникулы… Идемте, я вас провожу.

Он запер харчевню и, как был, босиком, повел меня к Детине.

Дом оказался двухэтажным. На окнах белые занавески с оборками. Двор просторный, чистый, поросший низкой густой травкой. Из-за деревянного забора напирала зелень сада. Сад пересекал отведенный от реки арык, и я слышал журчание бегущей воды… На ветке сухой акации сидели три горлинки — неподвижные, словно вырезанные из жести. Тишина донесла звук ружейного выстрела, и я подумал, что четвертая горлинка, может, была застрелена именно в эту минуту. Уж больно вся эта троица выглядела опечаленной… В тени амбара, укрывшись от жары, дремали куры, тут же лежала маленькая собачонка, вытянув ноги, словно дохлая. Все в этом пустом дворе погружено было в молчание и неподвижность. «В таких домах, — подумал я, — обычно живут простые и нравственно чистые люди».

Я остался стоять на нижней ступеньке, а Митю живо поднялся в открытые сени и крикнул:

— А́ленка! Эй, Аленка-а-а!

Его голос прозвучал в этой сонной тишине как-то слишком грубо. Не верилось, что кто-то может на него откликнуться, и я был крайне удивлен, услыхав звуки шагов, идущие из глубины дома. На пороге появилась девушка с детски миловидным личиком и длинными золотистыми волосами. В ней было что-то от пасторальной красоты старых фламандских мастеров.

— Тут товарищ… художник. Живет на профессорской вилле, — сказал Митю тем тоном, который, как ему казалось, должен был придать вес его словам.

Девушка смотрела прямо на него, не удостоив меня взглядом.

— Насчет молока интересуется… Ты каждое утро будешь брать или как? — спросил он, обернувшись ко мне и почему-то фамильярно подмигивая.

— Сегодня молока нет, — ответила девушка тихо, почти боязливо (голос ее напомнил мне шелест листьев). — Инспектора́ взяли. Завтра будет. Сами станут приходить или на виллу носить?

Митю услужливо повторил мне ее вопрос и, еще раз подмигнув, ответил:

— Носить будешь.

— Хорошо, — ответила девушка и ушла в дом.

На улице Митю дружески хлопнул меня по плечу и мелкими шажками затопал в харчевню — наверное, пошел спать.

Вернувшись к себе, я вымылся под душем, подремал малость и к вечеру спустился на берег. Николай Васильевич только что вернулся с рыбалки. Бросив весла на песок, он попросил у меня закурить. Сделал несколько затяжек, а потом медленно поднес сигарету к левой кисти руки — там, чуть выше сгиба, алела капелька крови — и прижег ранку. Кожа зашипела, запахло горелым мясом. Я отвернулся, чувствуя, что меня мутит. Когда я снова взглянул, Николай Васильевич уже сдувал пепел.

— Уколол морской дракон. Ядовитая рыба, а нашатырь кончился…

Мы разожгли костер, Николай Васильевич принялся варить уху, а я курил и наблюдал за ним — как он чистит рыбу, ловко орудуя толстыми, искореженными рыбацким трудом пальцами, как пыхтит над кастрюлей. И вдруг с новой силой вспыхнул во мне интерес к этому человеку и захотелось узнать его жизнь со всеми ее подробностями.

Скалы накрыли хибару плотной вечерней тенью, море настраивало на лирический, задумчивый лад. Летние закаты на берегу, фантастические переливы красок всегда приводят меня в размягченное состояние духа — освобождаешься от дневной суеты, точно земля от дневного зноя, и сердце полнится великодушием и умиротворенностью… В такие минуты острее чувствуешь любовь к людям. Вот хоть к этому, например, одинокому старику. Я спросил, в каком городе России он родился. Мне казалось, Николай Васильевич нуждается в сочувствии, и я готов был посочувствовать ему.