Ивайло Петров - Избранное

Мы устроились рядом с халупой, у открытого очага. Старик развел огонь и принялся хозяйничать. Солнце садилось, оно так снизу набрякло, что казалось, огненная капля вот-вот сорвется, полетит вниз к горизонту и упадет в море. Само море приобретало сине-зеленый цвет, застывало и превращалось в бесконечную равнину. Шагай себе по этой равнине и размышляй вволю. Нарушать твое одиночество будут только чайки — те, что кружат сейчас над лодкой и бранчливо орут.

— Прожорливый народ эти чайки, — заметил Николай Васильевич. — Оставил там немного наживки, вот они и дерутся, точно дети.

Он запрокинул голову, припав к горлышку бутылки, а я глядел на его грязную шею, дряхлый отвисший подбородок. Рубашка у него навыпуск, тоже грязная, зашитая кое-как разноцветными нитками… Отпив, Николай Васильевич закусывает помидором, лицо его покрывается испариной; от его тела веет морской травой, дегтем и краской.

— А ты чего не пьешь? Давай угощайся, — говорит он, не выпуская, однако, из рук бутылки. — Хорошая вещь ракия… и водка тоже, да нет ее. Давненько я ее не пил. С молодости.

Отпив еще разок, он унес бутылку в халупу.

— Это на завтра.

Я доел вяленую скумбрию и вернулся к себе на виллу. Но потом снова пришлось спускаться, просить керосина…

Запах брошенного жилья уступает место другому — сладостному, опьяняющему. Он вливается в окно вместе с шумом моря и прохладой ночи. Море блестит в лунном свете, таинственное, могучее, и я чувствую, как вилла качается в ритме волн…

Вилла продолжает качаться в ритме волн, а я не сплю. Сижу и при свете керосиновой лампы делаю карандашные наброски. Возможно, это впечатления прожитого дня. Нет, это фантазия, капризы воображения. Сегодняшние впечатления скудны, да я и не рассчитывал на большее. Встал рано, спустился к морю и с разбегу бросился в воду. Сделав несколько кругов, вышел на берег. Дома установил мольберт. И не знал, с чего начать. В голове было легко, пусто… Долго простоял перед холстом, так и не взяв в руки кисть.

К девяти часам начало припекать. Вода чем дальше от берега, тем становилась синее и гуще, а чем ближе к нему — тем зеленей и прозрачней. На горизонте дымил корабль. Видны были только трубы и легкое облачко дыма над ними. Будто там возлежало какое-то морское божество и курило трубку.

Я снял ботинки и босиком двинулся вдоль пляжа. На золотой полосе песка кувыркались местные ребятишки, лежали пожилые крестьянки — белотелые, плоскогрудые. Завидев меня, они еще издали натягивали платья или, сдвигаясь поплотнее друг к другу и стыдливо улыбаясь, ждали, пока я пройду мимо. Маленькая речушка привела меня в село. Оно лежало на двух холмах, утопая в зелени плодовых деревьев и огородов. Дома старые, перила открытых сеней с прорезями в форме сердец и четырех листиков клевера — наивных символов любви и счастья в нашей реальной жизни.

Я зашел в харчевню купить сигарет. Дверь была не заперта, но внутри — ни души. Из боковой двери появился корчмарь, молодой парень с хитроватым заспанным лицом. Видно, спал в задней комнатушке и, не будь я посторонним, наверняка бы чертыхнулся с досады, что его потревожили.

— Чего желаете? — спросил он, заходя за стойку.

— Пачку «Родоп».

— Нету. Наши только «Арду» курят.

— Тогда три пачки, — сказал я. — А из съестного что-нибудь есть?

Он кивнул на прилавок. Там лежало несколько колбасин твердого копчения — верно, еще с весны.

— Мы не готовим. Клиентов нет. Сельчане питаются дома, да и мясо нынче — дефицит.

Он посмотрел на меня в упор и легонько усмехнулся.

— А я, кажись, знаю вас… Вы никак этот самый… художник. Прошлый год уже были в наших местах. Да вы присядьте, почему не хотите присесть? — сказал корчмарь с явным желанием рассеять свою собственную скуку.

Он уже окончательно проснулся и теперь лицом стал моложе и еще хитрее.

Я заказал пятьдесят граммов сливовой. В рюмке плавала муха.

— Ох уж эти чертовы мухи! — сказал парень, демонстративно открывая новую бутылку.

Мягко шлепая по полу черными пятками — он был босой, в выгоревшей тельняшке, — корчмарь подошел к стойке, взял и себе рюмку. Потом вернулся к моему столику и сел напротив.

— Ваше здоровьице!.. Побудете у нас подольше — мы и готовить для вас станем. Бывает, подкинут мяса, а то и рыбы. Приносит один… русский…

— Николай Васильевич?

— Он самый. В обмен на выпивку. Если не беру, сердится. А мне она на что? Народ нынче занятой, некогда людям рассиживаться да рыбкой закусывать. Как вас, простите, величают?