Ивайло Петров - Избранное

Она встала стеной на пути моего отца и предрекла ему страшное наказание господне, если он отважится поселиться на турецком кладбище. На что отец мой резонно ответил, что раз болгарский бог не берет нас под свою защиту, то ему ничего другого не остается, как отдать свою душу аллаху, который снабдил его бесплатным кровом и камнями для изгороди. Отец, подобно древнему греку, считал, что человек волен сам выбирать себе бога, какого пожелает. Он заявлял, что на одного бога рассчитывать не приходится, мол, откуда знать, что он за птица и что ему может взбрести в голову — может, провозгласит тебя министром или царем, а может, шарахнет по башке изо всех сил. Единобожию грош цена, об этом знали люди еще до нашей эры. И пошло, и пошло… Что касается моей матери, то она была убежденной монотеисткой, но как верная и преданная жена была готова последовать за своим мужем куда угодно, хоть на турецкое кладбище (вроде того как некоторые современные жены готовы последовать за своими мужьями с периферии в Софию).

Однажды вечером, когда бабка заснула, мои родители перенесли в наш новый дом половики, железную печурку, вашего покорного слугу и еще кое-какие мелочи первой необходимости, затопили печурку и провели свою первую ночь в новом доме обладателями турецкого кладбища. Бабка заявила, что мы язычники и она не желает нас знать, но житейские законы оказались сильнее законов веры, и вскоре пришлось ей смириться. А когда настала пора раздела имущества и земли, от ее религиозной нетерпимости не осталось и следа, бабка стала захаживать к нам чуть не каждый день и зазывать нас к себе.

Земли у деда было всего четыре десятины, их нужно было разделить на пять частей: деду, дяде и отцу полагались равные части, а двум моим тетям — по половине их доли. Дело было простое, с ним бы, хорошенько послюнив карандаш, справился ученик первого класса, но бабка опасалась, как бы не остаться в убытке, и потому назвала в свидетели полный дом родичей и соседей. Свидетели, разумеется, не остались равнодушными к такому важному делу и вместо того, чтобы наблюдать, насколько справедливо совершается дележ, стали проявлять пристрастие: одни тянули руку за дедом с бабкой, другие горой стояли за нас, поднялся такой галдеж, что небу стало жарко. Без юридического вмешательства явно было не обойтись.

Роль слепой Фемиды в таких случаях брали на себя старый учитель дед Петко, отец Костадин или кмет. Деда Петко, который был еще по совместительству и портным, дома не оказалось, он подался куда-то по своим портновским делам, священник не переступал порога нашего дома, и потому пришлось позвать кмета, Трифона Татарова. Кмет, недолюбливавший семью из-за дяди Мартина, получив от него кошель золотых, сменил гнев на милость и с готовностью согласился выполнять обязанности третейского судьи. У кмета был немалый опыт по части семейных разделов, но на этот раз его юридическая практика подверглась такому большому испытанию, что, будь Татаров адвокатом с дипломом, его клиенты, пожалуй, все до одного усомнились бы в его способностях и перекинулись бы к другому адвокату, потому что кмет не мог разделить четыре десятины за десять дней.

Наши наделы были разбросаны в разных местах, все они находились далеко от села, и земля везде была худосочная, но мои домашние почему-то вдруг решили, что половина из них представляет собой землю ханаанскую, а вторая половина — аравийскую пустыню, на которой не растет ничего. Дикие груши и дикие черешни превратились в их воображении в райские деревья, которых никто не хотел лишиться (мол, что такое нива без груши: негде летом посидеть в тенечке, не на что повесить баклажку с водой), и если удавалось добиться согласия в отношении самой нивы, то тут же возникал камень преткновения в виде дикой груши или черешни. Дед и бабка, видя, что какая-нибудь полоска земли, на которой росла дичка, по праву должна отойти к моему отцу, прибегали к всевозможным сентиментальным трюкам. Они старались бить на чувства отца, разглагольствуя о том, как его родили и поставили на ноги, как растили-лелеяли, сколько сил приложили, чтобы найти ему жену. Отец мой не без основания возразил им на это, что жена его сама пришла к нему по ошибке, в этом нет никакой их заслуги, и вообще старался не поддаваться на сантименты, потому что мама стояла рядом и в нужные минуты толкала его локтем в бок.

В конце концов пустили в ход жребий. Трифон Татаров написал на пяти бумажках названия полосок земли с описанием их достоинств, положил эти бумажки в шапку и предложил всем тянуть. Мои родичи остались недовольны результатами, но делать было нечего, к тому же Трифон Татаров заявил, что село больше не может оставаться без государственной власти, и удалился. После нескольких дней передышки было решено перейти к разделу движимого имущества. Это дело оказалось еще хлопотнее и сложнее, чем дележ земли. У деда было две кобылы, пара волов, одна корова и тринадцать овец, но одна кобыла незадолго до раздела имущества объелась люцерны и сдохла, осталась одна — по кличке Мария. Она была молодая и резвая, бегала чудесной иноходью, но, как всякая молодая дама с физическим недостатком (у нее не было одного глаза), хотела показать, что ненавидит всех и вся, и страшно лягалась. Дед с большим удовольствием уступил ее моему отцу, но тот отказался от кобылы с еще большим удовольствием и объявил, что предпочитает волов. Остальные пятеро родичей в один голос — и с полным правом — запротестовали, дескать, где это видано, чтобы семья в пять душ осталась без упряжки? Тогда отец сказал, что согласен взять одного вола, к которому подкупит пару, а деду предложил запрягать оставшегося вола с коровой. «Как можно запрягать стельную корову!» — возмутился и дед и все остальные. «Тогда отдайте мне корову!» — сказал отец. Трифон Татаров его поддержал, сказал, что это справедливо — мол, у вас будет кобыла и два вола, а сыну полагается иметь во дворе хоть одну рогатую скотину.