Ивайло Петров - Избранное

Мы считаем своим долгом попросить извинения у взыскательного читателя за ненужное отклонение от хода нашего рассказа, но, поскольку ему известна в какой-то мере личность околийского начальника, читатель, надеюсь, согласится, что господин Медникаров принадлежал к числу тех людей, которым нужно было объяснять самые простые вещи очень подробно и терпеливо. Именно это обстоятельство не дает нам права лишить его нашего сочувствия. Чтобы выразить его психическое состояние более наглядно, скажем, что он весь вспотел, закусил ус и даже оторвал верхнюю пуговицу мундира, но, описав его таким, мы рискуем превратить господина Медникарова в героя мелодрамы. А это совсем не так, и потому лучше всего сравнить его с загипнотизированным петухом. В детстве мы часто гипнотизировали петухов. Для этого нужно было, сунув голову петуха ему под крыло, некоторое время покачать его так, приговаривая особые волшебные слова, а потом положить его на пол в том месте, где пересекаются две проведенные мелом линии. Встав на лапы, петух застывает на месте, тупо уставившись в пространство между этими двумя линиями. Если его не избавить от гипноза, он может стоять так часами и даже днями напролет. Взрослые пользовались гипнозом в тех случаях, когда случалось, что чей-нибудь петух забегал во двор соседей, у которых были свои петухи такой же величины и такой же окраски. Возникал спор, который в конце концов разрешал петух, являвшийся яблоком раздора. Его отдавали тем из соседей, в чей двор он бежал после освобождения из-под власти гипноза. Так вот, околийский начальник господин Медникаров очень напоминал такого загипнотизированного петуха. Он сидел, уставясь в пространство, и не знал, в какую сторону податься — пойти по линии золотого тельца или по линии закона и гражданской совести. И только на четвертый день дочь Эмилия освободила его из-под власти гипноза и с радостью увидела, как отец ее твердым шагом направился в ту сторону, где маячил силуэт золотого тельца. Эмилия сказала отцу, что вполне одобряет план своего жениха и с нетерпением ждет, когда он вернется к ней, разбогатев и став достойным зятем ее отца, околийского начальника.

Прошло несколько дней, и Иванчо Шкатулка, набив вещевой мешок канцелярскими товарами, отправился в село, где обретался дядя Мартин.

Отец мой по обычаю наших мест решил отделиться и зажить своей семьей, он надумал это перед тем, как идти в солдаты. Дед не соглашался его отделять, поскольку у него не было средств построить нам дом, а кроме того ни ему, ни бабке не хотелось упускать работящую невестку. Мой дядя и две мои тети уже помаленьку освоились с мотыгой и серпом, но главной работницей в доме была моя мать, и деду очень хотелось, чтобы она пожила в семье еще хоть пару лет. Единственным доводом, который он выдвигал, было отсутствие жилья, но мой отец разрешил эту проблему самым неожиданным образом. Посреди села лежало заброшенное турецкое кладбище (турки почему-то устраивали кладбища в самих селах, чтобы правоверные, глядя на могильные камни, в любое время дня и ночи не забывали о том, какой удел их ждет), а при кладбище имелось небольшое строение в одну комнату, где жил мусульманский священник. От турок давно не осталось и следа, и это подобие мечети мало-помалу приходило в негодность — люди разбирали его на строительство домов.

Так вот отец мой положил глаз на это бесхозное строение, но переселиться в него мы смогли, только преодолев жестокое сопротивление бабки, опутанной религиозными предрассудками. Как я уже упоминал, бабка моя была очень набожной и каждое воскресенье ходила в церковь, правда, с немытой головой, в отличие от деда, который ходил в церковь только на пасху, но зато перед этим мыл голову. В те годы, о которых идет речь в нашем рассказе, бабкины религиозные чувства достигли такого апогея, что она начисто забраковала нашего священника отца Костадина, считая, что он своим недостойным поведением оскверняет веру и наносит оскорбление господу богу. Отца Костадина и впрямь трудно было назвать безупречным служителем божьим: невзирая на свой сан, он палил из пистоля на свадьбах и крестинах, а во время служб вместо текста святого писания скороговоркой бормотал анекдоты и на чем свет стоит поносил своих недругов на старославянском языке; будучи в нетрезвом виде, он не раз терял камилавку и даже ризу, а порой терялся и сам (попадья обычно находила его на одном из трех сеновалов, стоявших недалеко от корчмы). Отец Костадин позволял себе и другие вольности чисто светского характера, словом, он был настоящий эпикуреец, что не мешало ему, однако, выполнять свои служебные обязанности по всем правилам, проповедуя христианское смирение и воздержание плоти. Бабка моя, будучи ревностной христианкой, по своей наивности не знала, что проповедники всевозможных религий и учений отнюдь не обязаны выполнять то, чего они требуют от других. Она восстала против священнослужителя с непримиримостью фанатички и вывела его на чистую воду, перечислив все прегрешения, за что отец Костадин пригрозил ей отлучением от церкви. Бабка не испугалась его анафемы и запретила святому отцу переступать порог нашего дома, и после этого отец Костадин на крещенье стал обходить наш дом десятой дорогой. Этот религиозный спор между моей бабкой и священнослужителем не затухал до самой бабкиной смерти, и все это время она ходила в церковь за шесть километров в одно из соседних сел, ходила зимой и летом, в дождь и снег, чтобы доказать отцу Костадину, что бог везде один и верующий человек может молиться ему в любой церкви и исповедоваться у любого священника.