Ивайло Петров - Избранное

Солнце клонилось уже к горизонту. Истаяло легкое марево, струившееся над полями. Очертания и краски села, недавно еще размытые, теперь четко проступали в серой дали. По склонам виднеющихся впереди гор поползли ржавые тени.

Устав и смирившись с неудачей, я перекинул ружье за плечо и двинулся к ближайшей железнодорожной станции. И тут увидел пару уток. Их силуэты медленно перемещались по водной глади болотной прогалины, отражавшей золотистый блеск солнца. Утки всхлопывали крыльями, ныряли, резвились. Соприкасаясь клювами, надолго замирали. Увлеченные любовной игрой, они забыли об осторожности. Впрочем, до них было далеко — выстрелом не достать. Но будь они и ближе — я не вскинул бы ружья. Эта благородная мысль исполнила меня чувством гордости и достоинства. Я не мог нарадоваться на себя: вот, стою и наблюдаю таинство любви, усмирив темные инстинкты человеческого сердца. А все же вздрагивал будто в лихорадке. Знал, что могу подобраться незаметно и подстрелить. Однако вытащил из стволов патроны, сунул в карман. Никогда еще борение между добром и злом не было во мне столь мучительным. Никогда чувство доброты не стоило таких терзаний. Я шел, стараясь не смотреть в сторону уток. И вдруг мелькнула невдалеке чья-то старая засидка. Стоит укрыться в ней — и можно, подкараулив, достать их выстрелом. Засидка оказалась за протокой. Бурное течение горной воды отбросило меня назад, захлестнуло сапоги — вымок до пояса.

Залег наконец. Птицы все миловались.

«Нет, — сказал я себе. — Я не убью их. Не могу. Только прицелюсь. Только прицелюсь — и уйду, не спугнув их радости».

Сердце билось все сильнее. Черные окончания стволов то касались силуэтов птиц, то уходили в сторону.

Бах! Над болотом взметнулся серебристый фонтанчик брызг. Утки взлетели, взвились к солнцу. Описав круг, пошли прямо надо мной. Еще выстрел. Одна из птиц дернулась, крылья ее поникли, и она упала в нескольких шагах от меня. Из стволов тянулись вверх тонкие ниточки дыма. Пахло весной и порохом.

Утка лежала, распластав крылья. Была она пепельно-серая, с коричневыми крапинками. По хвосту — белая полоска. Клюв оранжево-желтый со светлой зубчатой каемкой. Широконоска. Я присел на настил, закурил. Не смел подойти, взять свой трофей, но испытывал удовлетворение: какая точность! А пока смотрел на утку, вспомнились рассказы бывалых охотников: селезень, как правило, не бросает подстреленную подругу, кружит над ней, пока не станет добровольной жертвой.

Так и вышло. Селезень вскоре вернулся. Прошел надо мной, растаял в свете заката и снова — назад. Летел низко. Я слышал шум его крыльев, видел, как в многокрасочном его оперении преломляются солнечные лучи, а каждая краска ярко высвечивается во всей своей чистоте, наклон — и все краски переливаются то в сине-зеленую, то в оранжево-красную. Я выстрелил. Он не дрогнул, не переменил направления. Пронесся прямо надо мной. Я перезарядил стволы, изготовился. Он снова шел на меня. Это был уже поединок.

С каждым витком он спускался все ниже. Теперь я слышал, как из его груди рвутся звуки тяжкой, неизбывной скорби. Той скорби, которую человек выразил бы рыданиями. Он завораживал меня красотой и рыцарской готовностью к смерти. Сознание пронзила неотчетливая, но ужаснувшая меня мысль: ведь я хочу убить его потому, что он олицетворяет благородство и мужество. Стало зябко, дрогнули руки. Но уже в следующий миг меня охватило необыкновенное спокойствие. Ни угрызений совести, ни сожаления к нему. Нужно убить его. Я стал целиться медленно, сосредоточенно. Мимо, мимо… Расстрелял все патроны. Остался единственный…

Селезень кружил надо мной все медленнее, все бесстрашнее, будто хотел пересилить меня своей беззащитностью. А моя жесткая решимость начала ослабевать. Ружье снова отяжелело в руках. Глаза застлал туман. Видел лишь темное трепыхавшееся и надвигавшееся на меня пятно. Спустил курок…

Облака кротко плыли в небе. От земли поднимался белый пар. Природа дышала любовью. В душе была страшная пустота. Прежде чем тронуться в путь, искоса глянул на болото. На меня в упор смотрел глаз сраженного рыцаря.

Перевод Людмилы Хитровой.

В дверь постучали — тихо, осторожно. Потом скрипнула ручка, и в проеме показалась голова в кепке, с курносым носом и короткими седыми усами.

— Есть тут кто-нибудь?

— Есть, — ответил я.

— Ну, здрасьте и добрый вечер! Это десятый номер?

— Десятый.