Ивайло Петров - Избранное

— Мой ходит, потому что у него на двоих хватает, а у твоего и на тебя одну мало, то-то ты и взбесилась.

Та смолкла — крыть, верно, было нечем, попала тетя в самую больную точку — и быстренько ретировалась.

Тетушка же, разразившись на весь квартал этой злой и малоприличной тирадой, будто камень с души скинула. В тот день уже не пела, а наутро пошла к адвокату и забрала назад заявление о разводе. Еще несколько дней спустя тетя стерла меловые границы, и дядя с бабушкой получили возможность спокойно передвигаться по дому. Теперь тетя снова проходила все круги ада, но уже в обратном порядке — и в итоге оказалась пред вратами рая.

Великое путешествие по лабиринтам чистилища тетушка совершила всего за два с небольшим месяца и вернулась из него, к величайшему удивлению всего города, ничуть не изменившейся, будто ничего не было, да и быть не могло. Дядя Марьо был возвращен в их спальню, питаться снова стали все вместе, в свободное время супруги начали ходить на прогулки и в кино. Дядя привез из ремонта телевизор, и бабушка опять уселась перед ним, не обращая внимания на «прогрессирующую слепоту». В остальном же все осталось по-прежнему: мужское население города завидовало дяде Марьо, женское — не упускало случая уязвить тетю любовницей мужа. Но тетушка не обращала больше внимания на глупые колкости. Она вдруг возненавидела Парлакова и Дрянкова и почти каждый день находила повод позлословить на их счет, вспоминала, как они ставили подножки дяде, и с удовольствием подтрунивала над их любовницами.

А дядей Марьо она теперь нахвалиться не могла: и внимательный-то он, и любезный-то, и жизнь-то ее супружеская только теперь и начинается. Вот, поди-ка разберись в женской логике! Лично я и весь город головы свои сломали, но так и не смогли понять, где тут собака зарыта. Да, с человеком — а слово, его обозначающее, звучит гордо — случаются иногда непостижимые уму вещи. Во всяком случае, тетя снова оказалась в центре внимания: ее называли модерновой женой, цивилизованной европейкой и тому подобное.

Слава тетушки окончательно утвердилась 8 Марта. В честь своего дня женщины города устроили в Доме культуры торжество с весьма насыщенной программой, в которой должны были участвовать и три уже известные нам любовницы. После доклада милашка Анче, пыжась изо всех сил, прочла стихотворение, ей аплодировали целую минуту. Затем с танцем выступила другая, дрянковская: выламывалась, как могла, но и ей минуту похлопали. В конце объявили дядину. Она еще не вышла на сцену со своими голыми плечами и фантастической прической, а зал уже грохнул аплодисментами, словно пороховой погреб взорвался. Малина взяла микрофон одной ей свойственным движением, вывела низким хриплым голосом первую ноту, качнула бедрами — и публика превратилась в тысячеголовую обезьяну: запела, затанцевала вместе с ней. Не припомню, сколько раз вызывали ее на бис, но на другой день все жаловались на боль в ладонях. Однако дело здесь было не только в певичке. Когда зал поутих, тетушка вдруг повернулась к дяде Марьо и, наклонясь к его уху, чтобы не слышали Парлаков и Дрянков, сидевшие с супругами в первом ряду, зашептала. Да вот шептать-то тетя не умела.

— Что ни говори, — разнеслось по залу, — а наша лучше всех. Парлаковская да дрянковская гроша ломаного не стоят по сравнению с нашей. Правда, Марьо?

Тетино восхищение было искренне и, как всякое искреннее чувство, нашло путь к сердцу народа, который рукоплескал ей почти так же долго, как и певичке.

Перевод Людмилы Хитровой.

Перевалило за полдень, а я все еще кружил по болотам около Искыра. Сапоги увязали в жидкой грязи. Ружье оттягивало руки. Мучила жажда. Но я не давал себе передышки. Воображение властно влекло дальше. Каждый миг я надеялся услышать тревожный писк легкокрылого бекаса или увидеть стаю уток.

Раздольная равнина, еще без зеленых всходов, еще не совсем очнувшаяся от зимнего сна, впитывала в себя ласковые солнечные лучи. Все вокруг было охвачено той трепетной тишиной ранней весны, в которой угадывается могучий порыв пробуждающейся жизни. Над не вспаханными пока полями поднимался белый пар. Болота сливались у края неба со строгой, девственной его синевой. Высоко на вершинах далеких гор сверкал снег, и казалось, что я вижу, как он оседает, теряя силу в лютой борьбе с солнцем. Лихорадочно спеша обогнать друг друга, мчались с гор ручьи и реки. Природа готовила себя к великой миссии материнства.