Ивайло Петров - Избранное

— Э-э, ты меня, козлиная твоя борода, не проведешь!

— Не оскорбляй! — отозвался другой голос. — Я честно играю, а вот ты плутуешь…

Я узнал грудной тенор отца Костадина и вспомнил, что дядя Митю, до того как вступить в кооперативное хозяйство, каждый вечер ходил к деревенскому священнику играть в тавлею [14] Тавлея (табла, нарды) — старинная настольная игра. . Он был нашим соседом, и я так его и запомнил: вечно с тавлейной доской под мышкой. Они с отцом Костадином такими были заядлыми игроками, что денно и нощно могли метать кости, к тому же — ради пустякового выигрыша: кусочка рахат-лукума, насаженного на деревянную зубочистку.

«Вот что значит азарт, — подумал я, остановившись у закрытой двери. — Старому человеку притащиться сюда из села, аж за три километра, в такую жарищу! И только для того, чтобы сыграть партию в тавлею».

— Стой! Стой, тебе говорят! — закричал дядя Митю. — А ну ворочай обратно!

— Это еще почему? У меня петух и трека!

— Брешешь, петух и голь!

— Петух и трека!

— Петух и голь!

— Вот и играй со слепцом.

— Метай снова.

— Еще чего? Со мной этот номер не пройдет. Ну хочешь, подую на кости, чтоб ты всуе не злобился?

— Не морочь! — огрызнулся дядя Митю и, переставляя фишку, с силой хлопнул о доску.

«Ну надо же! Дядя Митю, такой, казалось бы, тихий, смирный человек, сидит в душной сторожке и препирается с отцом Костадином. Вместо того чтобы полеживать в тенечке!»

— Поп, а жульничаешь не хуже цыгана! — снова донеслось из сторожки.

— Сам ты жульничаешь, потому как игрок из тебя никудышный, — парировал батюшка.

— Просто тебе везет…

— Это мне-то? У самого дублеты… Во! Видишь — опять! Просто занозист ты больно, прости мя, господи. А все едино проиграешь. Я уж и так форы тебе даю, дабы не впал ты в уныние. Сам знаешь мою тактику.

— Мели, мели. Язык-то, знамо, без костей.

— За двадцать лет, что мы с тобою играем, ты хорошо если пару раз меня обставил. Да и то я тебе сам потрафил — нарочно проиграл…

— У тебя, отче, башка дырявая! А помнишь сто левов, которые ты мне проиграл? Я тогда еще баранью шапку себе к пасхе купил. Вся корчма тому свидетелем. А рахат-лукум? Сколько я его съел! Вагон и маленькую тележку…

— Да ты враль и хулитель, потому и играть с тобой нет никакой охоты.

— Дак не играй! Кто тебя заставляет?..

— Бог свидетель — в последний раз. Но так ужо тебя раздолбаю, всю жисть помнить будешь. Подумаешь, сто левов ему проиграл!.. А небось запамятовал, как перед всей корчмой целовал тавлейную доску? Корчмарь тогда ее еще к своей заднице протертой приставил…

— Хе-хе-хе! — сладострастно захихикал дядя Митю. — Вот этого-то мне и надо было! Так-так-та-ак! Ну, отче, теперича попробуй обскакать. За такую игру, как твоя, знаешь, что в Стамбуле дают? Во! Видал? Выкуси!.. Хи-хи-хи…

— Ты это лучше для жены своей прибереги, прости мя, господи…

— А может, для попадьи?

— Стара больно…

— Теперича можешь отдыхать, — весело сказал дядя Митю. — Когда соберу весь выигрыш, разбужу. Не трожь кости! Учись, как надобно играть. Та-ак, так… Вот теперича можешь. Дуй, плюй — ничего не выйдет. Пока тебе выпадет два и чека, я все фишки слопаю.

Отец Костадин метнул, и, по всему видать, ему выпали именно два и чека. Он скакнул вперед, и положение изменилось явно в его пользу. Дядя Митю молчал, но, видя, что выигрыш ускользает из-под носа, не выдержал и завопил:

— Мошенник! Мошенник, козлиная твоя борода!

— Не сквернословь, сын мой, тебе говорят, не сквернословь!

— Козел! Сам видал, как ты махлюешь…

— Исчадие адово!

— Это я-то?

— Нечего за тавлею садиться, коль кишка тонка, прости мя, господи.

— Да пошел ты со своим господом знаешь куда! — взвизгнул дядя Митю и, подняв тавлейную доску, так ею трахнул об стол, что фишки, разлетевшись в разные стороны, посыпались на пол. — Вот как шарахну по грязной твоей камилавке — узнаешь!..

Дело явно шло к драке. Я постучал, намереваясь разнять стариков.

— Входи! — отозвался дядя Митю.

Я шагнул на порог и остановился в полной растерянности. В сторожке, кроме дяди Митю, никого не было.

— С кем это ты играл?

— Да сам с собой, — сказал он и отодвинул в сторону тавлейную доску.

— Шутишь? Куда девался отец Костадин?

— Отец Костадин? Еще чего! Стану я пускать к себе эту леригию!

Я хохотал до колик. Дядя Митю тем временем лузгал семечки и смотрел на меня недоумевая.

— А ты у нас артист! — сказал я, устав смеяться.

Дядя Митю вздохнул.