Ивайло Петров - Избранное

Вот тебе и ни к чему…

Да вот же они, аисты, вот они!

Летят ровным строем, едва покачивая крыльями, — утомились. Еще бы! Аж из Египта, где столица Каир, — путь не близкий.

— Деда! — кричу я уже из сеней. — Летят! Летят!

Прапрадедушка выходит во двор, садится на низенькую скамеечку и, запрокинув голову, всматривается в небо. Но углядел ли он аистов — не знаю.

Бегу за сарай и подсовываю мартеничку под большой камень. Пусть лежит здесь, чтобы аисты не миновали наш дом. Их стройный порядок вдруг рассыпался, будто вихрь разметал в небе над селом старые газеты. Одни мчатся дальше на север, другие кружат над постройками. Дети, взрослые — все повысыпали из домов, стоят, смотрят.

Опускаются! Опускаются! Вся стая скрылась вдали, а два аиста притормозились, описывают круги над нашим двором. Кошка уж на крыше — изготовилась к охоте. Но вот тени от аистов скользнули по ней, и она в страхе соскакивает на землю. У кур переполох! Петух хорохорится, но на всякий случай отступает к сараю.

Наконец аисты, выпустив вниз свои длинные ноги, садятся на гнездо. Теперь я, затаив дыхание, разглядываю их вблизи. Они неспокойны, озираются, словно не узнают ни меня, ни прапрадедушку. Меня-то, может, не помнят, но как они могут не узнать прапрадедушку? Ведь видят его уже сто два года!

— Никак четыре их? — спрашивает прапрадедушка.

— Да нет, всего два.

— Так и должно быть. Для других места нет.

Один аист стучит клювом по настилу в гнезде, другой стоит — не шелохнется. Замер и я, хоть мне прямо в глаза бьет солнце. Куры успокоились и разбрелись по двору. Собака распласталась на припеке. Прогревается и кровь прапрадедушки, он пробует разогнуть спину, на которой вынес целый век. Воздух теплый, прозрачный — глядь, и грязь на улице уж подсохла, крапива в тени плетня зелеными листочками выстрелила, почки на яблоне набухают, вот-вот лопнут. Все в миг преобразилось — аисты весну принесли!

— Иди уроки сделай, а после гляди сколько хочешь. Никуда не денутся, — позвала мама и будто сглазила.

Взмахнув крыльями, аисты взмывают ввысь. Кружат над нашим огородом, дальше, дальше — и садятся на Дечков тополь. Может, хотят оглядеть оттуда село? Ведь Дечков тополь — самое высокое дерево в селе. Поглядят, думаю я, и вернутся на нашу ветлу, а то как же?

Моя надежда напрасна. Аисты не возвращаются ни к вечеру, ни назавтра. Вьют новое гнездо, на Дечковом тополе. На старое и не смотрят.

— Прилетят, — утешает меня прапрадедушка, — всегда прилетали и опять прилетят.

Только человек ста двух лет может быть таким наивным и глупым! Аисты на чужом дереве уж яйца высиживают, а он одно твердит: прилетят!

Дечко так возгордился, что видеть его не могу. Сидим ли на уроке, играем ли на улице, он все на свой тополь показывает: наши аисты то-то, наши аисты то-то и то-то… И прибавляет:

— А от вас сбежали! Не хотят у вас жить. Вот тебе!

Ну что ответишь? В душе, как отец говорит, корчишься от боли, но молчишь. По справедливости же если, то и я прежде так же хвастал аистами. Они были нашей славой и гордостью. Много приметных событий связано с ними в нашей семье. В ту весну, когда яйца высиживала аистиха со сломанной ногой, умер прадедушка. В ветреный день, когда из гнезда выпал птенчик и его придушила кошка, родился я. И много других примет. Дом наш стоит посреди села. Никто не может мимо пройти, не увидев аистов. По аистам находили нас даже люди из других сел. К примеру, ищет отца инспектор, или милиционер, или еще там кто — ему и малый ребенок дорогу укажет: по этой улице, мол, слева, перед их домом ветла, а на ветле аистиное гнездо. Нас так и звали — аистовы. А теперь одно только прозвище и осталось.

Наверное, оттого, что все время думаю о них, снится мне каждую ночь, что я аист, к тому же стыдно признаться — аистиха. Во сне нос мой превращается в длинный красный клюв, руки — в крылья, туловище оперяется. Кружу над селом, взмываю выше, выше, а вижу на земле все-все, даже муравьев. Парить легко, вольно. Куда хочешь, туда и летишь. Не надо петлять по переулкам-закоулкам, месить грязь ботинками. Но уж коли стал аистом, то и лягушек есть приходится. Опускаюсь на берег речки, вхожу в воду и — тук-тук клювом. Просто не верится, что эти зеленушки такие вкусные. Во сне, конечно.

Вот такие отвратительные, обидные сны снятся! А самое унизительное то, что я несу яйца. Огромные, с кулак величиной, в коричневых пятнах. Хочу усесться на них, но не могу — гнездо неудобное. Из подстилки на дне выпирают сухие прутья ветлы, колются. Снизу восхищенно смотрит на меня мальчик. Это — я сам, а рядом со мной прапрадедушка. Я, значит, одновременно и аистиха, и я сам.