Ивайло Петров - Избранное

— Жаль, что я не могу остаться в старом гнезде, — говорю я мальчику, то есть самому себе.

— Почему? — спрашиваю аистиху, то есть самого себя.

— Оно неудобное. Я совью новое гнездо. Вон там, на Дечковом тополе.

Назавтра прапрадедушка сидит со мной рядом на крыльце, щурясь, смотрит на ветлу, спрашивает:

— Вернулись?

— Не-е-ет…

— Прилетят. Весь век прилетали…

— Сам ты век! — кричу я чуть не плача. — Хватит одно и то же долдонить! Не видишь, что ли, что навсегда улетели, а с ними и весна ушла?

Кошка уж не подстерегает воробьев на крыше, почки на яблоне так и не лопнули, даже крапива не пробилась. А у Дечковых… Яблони зацвели, под стрехой голуби воркуют, огород зазеленел. Хоть не верь глазам своим. У них на дворе весна, а у нас зеленого ростка не сыщешь.

— Полезай, погляди гнездо, — говорит прапрадедушка, — небось прутья полопались. Сколько лет уж не подновляли…

— Так прямо сейчас и полез! Еще чего! Коль они такие привередливые, пусть проваливают, куда хотят!

— Птахи не улетят ни с того ни с сего…

— Птахи! — ору я возмущенно, чувствуя слезы на глазах. — Гадины долгоносые, вот они кто! Черти длинноногие! Лягушатники грязные!

— Малец, а уж неслух, — бормочет прапрадедушка упавшим голосом.

У него больше нет сил говорить. Он легонько тычет палкой мне в плечо, показывая на ветлу. Что делать… Лезу, заглядываю в гнездо, а там… Прутья полопались, торчат острыми шипами. Какие уж тут яйца высиживать! В этом я на личном опыте убедился, хоть и во сне. Пристыженный, спускаюсь к прапрадедушке. Век оказался прав.

— Прилетят! Всегда прилетали и опять прилетят, — говорит он и идет в дом укладываться на лавку.

Теперь и я верю, что на следующий год аисты к нам прилетят. Приготовлю им уютное гнездо, и не будет у них повода отнять у нас еще одну весну.

Перевод Людмилы Хитровой.

В самый обед, когда я ждал своей очереди на бензозаправке, какой-то человек, подойдя к моей машине, постучал по окошку.

— Привет. Может, ты меня не узнаешь, а?

Он подал руку, поздоровались, и тогда я его узнал — кажется, мы вместе учились в гимназии. Я хотел было сказать, что позабыл его имя, да побоялся обидеть, тем более что говорил он так, будто расстались мы неделю назад. Он сказал, что был у матери, которая лечится здесь, в «Дружбе», что он торопится на поезд, потому и пришел на автозаправку спросить, не возьмет ли кто до города. Пока ехали в город, бывший однокашник рассказал мне всю свою биографию: работает агрономом в каком-то шуменском селе, имеет двоих детей, жену учительницу и т. д. Слушая, я все время напрягал память, пытаясь вспомнить, как его зовут. Я перебрал сотни имен в алфавитном порядке, да только ни одно из них не подходило к его образу. Он тоже не называл меня по имени — вероятно, точно так же забыл, — но, чувствуя его открытость, доверчивость и расположение, я начал испытывать перед ним какое-то чувство вины. Это самое чувство вины я испытываю почему-то и по отношению к другим своим знакомым, с которыми давно не виделся. А ведь будет глупо, думал я, придется назвать его по имени, и я приклею ему чужое после того, как узнал тысячу подробностей из его личной жизни.

Мы приехали на вокзал, и один только черт знает, почему я не распрощался со своим собеседником, а пошел проводить до самого поезда. И не только проводил, но и подождал, пока он устроится в купе и выглянет в окно вагона. Мой соученик, посмотрев на часы и сообщив, что поезд отправится через четверть часа, снова принялся рассказывать о своих личных делах. Его дочь должна была закончить школу в этом году, надумала поступать на химический, но жена не была согласна на химию, а стояла за французский, это теперь моднее.

— А что, не переселиться ли мне в Софию, а?

— Если у тебя есть работа и квартира, переселяйся, — сказал я.

— С работой труднее, ну а с квартирой проще. У меня в Шумене целый этаж свой, я его сдам внаем. Возьму за него деньги и куплю трехкомнатную в Софии. Но вот жене найти работу труднее…

Он совсем углубился в семейные споры, потом в куплю-продажу жилья у них в городке, а я спрашивал себя, ну почему я стою здесь как дурак, стою и слушаю, точно провожаю самого близкого человека. Он подробно излагал мне свои планы на будущее, а я все ожесточеннее пытался вспомнить его имя. В памяти мелькнуло полузабытое лицо какого-то худенького мальчика, который сидел в третьем ряду у окна, но я тут же понял, что между этим человеком и мальчиком нет ничего общего. Тот был светло-русый, курносенький, а этот — с черными волосами, горбоносый. У меня даже голова заболела от напряжения, а потом стало скучно, и я почувствовал себя просто тупицей. Ну что мне стоило, подумал я, поговорить с человеком просто и открыто! Если бы с самого начала я спросил его, кто он и что, я не попал бы в такое дурацкое положение… И самым глупым было, конечно, то, что я продолжал стоять у окна вагона и слушать его.