Ивайло Петров - Избранное

Наконец, когда курбан был съеден, а бутылки осушены, старики начали молча вставать из-за стола и становиться в хоро. Танцевать хоро на молебне — большое кощунство перед богом и святыми. Они владеют кранами от небесных источников и, если они увидят веселящихся людей, не поверят, что люди хотят пить, и не пошлют им дождь. Черти же владеют затычками от бочек с вином и ракией, и они не только не так честолюбивы, как святые, но и щедры к людям в бедах. Для того чтобы угодить и тем и другим, старики не позвали музыкантов и певцов, а взялись за пояса друг друга и медленно закачались перед народом, тихонечко дудя себе губами: «Ду, ду, ду-у-у-у…» Пятьдесят стариков, построенных по росту, одетых в черное, с мрачными и потными лицами, с блестящими глазами. Они ударяют твердыми ногами горящую землю и сами себе дудят под сурдинку. Тодю, слабоумный, тоже хотел принять участие в хоро с деревянным крестом в руке, но, когда добрался до середины круга, подогнул колени и упал в эпилептическом припадке. Все село сидело у пустой уже трапезы и смотрело с молчаливым укором, отчаянием и грустью то на старцев, то на слабоумного, и никто не проронил ни слова, и никто не встал, чтобы помочь эпилептику, который корчился в пыли с пеной на губах и прижимал к груди деревянный крест.

Это хоро, черное и страшное, — одно из самых ярких воспоминаний моего детства, и я всегда пытался понять его смысл. Сейчас я думаю, что это была драма бессилия и надежды, мольбы и первобытного гнева по отношению к богу и природе.

Перевод Валерия Сушкова.

Гнездо на старой ветле уже ждет их. Ждет кошка — пора ей лезть на крышу, чтобы оттуда бросаться на воробьев. Ждет собака, чтобы распластаться на припеке посреди двора. Ждет крапива, чтобы в одну ночь прорасти у плетня. Ждет прапрадедушка — ему пора прогреть свою кровь. Но больше всех жду их я. В школе на уроках то и дело оборачиваюсь к окну, смотрю в небо, делаю дома уроки — снова смотрю. Как только увижу их, тут же отколю мартеничку [13] Мартеничка — знак наступающей весны, цветок или бантик, сделанные из белых и красных ниток. с пальто, подсуну ее под большой камень за сараем, и в ту же минуту наступит весна.

— Деда, — говорю, — ну где же аисты?

— Прилетят. Каждую весну прилетали и нынче прилетят.

Прапрадедушка, одетый в потертый кожушок, сидит у стены на лавке, смотрит в окно, а видит ли что во дворе, не знаю. Маленький, сухонький, слабенький. Кажется, мизинцем могу его на пол свалить, хоть он и старше меня на девяносто два года. Как-то учитель истории сказал про него: «Этот старик на своем горбу целый век вынес».

— Правда, что у тебя на горбу целый век? — спросил я у прапрадедушки, когда пришел домой.

— Что?

— Век! Так учитель по истории сказал.

— На себя бы лучше поглядел, — проворчал прапрадедушка и лег.

Вечером, когда бабушка, сняв с прапрадедушки рубаху, готовилась мыть его в корыте, я пробрался тайком в кухню, спрятался за печкой и стал подглядывать. Не было на его спине никакого века. Одна лишь большая бородавка с длинным седым волоском, и ничего больше. Я понял, что и учителя иногда врут, но в школе помалкивал об этом.

Тянутся дни и недели. На улице грязь, промозглый ветер, вдруг снегом сыпанет, а то и наметет по колено. А толку что? Вытащишь санки, скатишься разок-другой с горки, а полозья уж по земле скребутся. Чуть поослабнет холод, пальто долой и — айда в лес за подснежниками! Только какие тут подснежники! Заскрипят стволы деревьев, потемнеет, ливанет дождь. Не успеешь до дому добежать — опять снег, так и сечет по лицу. «Дети, будьте осторожны, — говорит нам учительница болгарского, — свирепствует страшный азиатский грипп». Она кашляет, чихает и никак не может объяснить нам сложное предложение с двумя подчиненными.

Ну и вредный же этот азиатский грипп! И на детей, и на стариков набрасывается, взрослых тоже не щадит. Отец десять дней пролежал, а прапрадедушка так тот вообще чуть концы не отдал. «Ну и бог с ним, — услышал я раз мамин голос за стенкой, — видно, время его пришло. Вот бабушку не прозевать бы, с двумя-то руками ни в поле, ни по дому не управишься».

Это точно. Прапрадедушка только и знает, что лежит, трудодни проедает, а бабушка весь день хлопочет. На своем горбу, если как учитель считать, она полвека вынесла, потому что 50 — это 100, деленное на два. У меня, значит, на горбу 1/ 10века, ведь 100 разделить на 10 — получится 10. Но не в этом дело. Скорей бы весна! А она только тогда наступит, когда аисты прилетят. Они лучше календаря все знают. Прапрадедушка говорит, что календарь вообще ни к чему. Отцу, однако, он нужен — определять, за сколько дней дошло письмо от моего брата из армии, потому что под всяким его письмом стоит число. А мы, дети, следим по календарю, когда кончатся каникулы и когда праздники наступят — они отмечены красными цифрами.