Ивайло Петров - Избранное

В ресторане теперь столпотворение. Все годное и уже ни на что не годное население мужского пола стекается сюда, начиная с шести вечера, чтобы занять место поближе к эстраде. Выходит Малина — и весь этот род мужской сатанеет от восторга. Какая женщина! Едва возьмет микрофон, издаст первый звук, хриплый, глубокий, страстный, качнет бедрами, улыбнется чему-то своему, вроде бы сокровенному, — и публика обалдевает. Даже если Малина не поет, не танцует, а просто, пока играет оркестр, стоит перед микрофоном, чуть слышно подпевая мелодию, все равно «бис» орут до посинения. Дьявольское наваждение, да и только!

Пропев положенное, Малина сходит с эстрады и присаживается к какому-нибудь столику. Чей столик выберет — тому оказана большая честь. Другие со всех сторон начинают презентовать ей бутылки вина, а она лишь усмехнется и спросит кельнера, от кого подарок. Кельнер тычет пальцем в того, кто послал, тот поднимается, красный от смущения, и кланяется так быстро и неловко, словно его по затылку обухом треснули. Поклониться ей на виду у всех — тоже честь немалая. Случается, Малина за вечер получает от почитателей до двадцати бутылок вина, которые потом уносит наверх, к себе в номер. Да, наши мужчины — настоящие кавалеры!

Эта-то Малина и стала, если верить слухам, любовницей дяди Марьо. Сердца мужчин заливала жгучая зависть, особенно когда дядюшка мой выглядывал из двери служебного помещения или выходил в зал и садился у самой эстрады, а Малина одаривала его нежной улыбкой. Завсегдатаи недоумевали: такая роскошная женщина, а выбрала этого неповоротливого олуха, недотепу толстопузого! Удивлялись и другому: тихоня, скромник из скромников, а такую отхватил! В конце концов сошлись на том, что Малина не могла не отблагодарить его, своего начальника, за те доходы, которые он ей обеспечивает. Так или иначе, но дядя Марьо необычайно вырос в глазах всех мужчин городка.

Дядюшке моему шел уже сорок пятый, был он старше меня на пятнадцать лет, но в эти годы возрастная разница сглаживается, я делился с ним многими своими тайнами, знал и его кое-какие секреты.

Став свидетелем семейной драмы, я несколько раз пытался завести разговор про певичку, но он, отводя глаза, говорил неизменно: «Уж эти мне сплетни! Конца им нет». Его нежелание хоть слегка похвастаться — весь город по ней вздыхает, а она досталась ему! — сначала меня удивляло, потом стало бесить, но так и осталось загадкой. Доведись мне оказаться в его положении, уж я бы повыпендривался перед мужским сословием нашего городка!

Однажды на улице мы с дядей Марьо встретили любовницу Парлакова — директора «Здоровой пищи» [15] В Болгарии — название системы общественного питания. . Некоторое время назад, когда о Парлакове засудачили, как сейчас судачат о моем дядюшке, мужчины тоже завидовали тому, а хорошенькую, молоденькую любовницу окрестили даже милашкой Анче. Она и впрямь милашка, только очень уж худющая — кожа да кости. Анче играет в самодеятельном театре, ее амплуа — влюбленные барышни. Дядя Марьо, глянув на нее, презрительно усмехнулся:

— Разве ж это женщина? Хворостина!

— Не чета Малине, — подхватил я.

Но дядя Марьо и на сей раз лишь хмыкнул и промолчал. Уже тогда мелькнуло у меня подозрение, но я не дал себе труда до конца обмозговать его. Лишь когда в кондитерской увидели мы Петко Дрянкова — директора конторы «Импорт-экспорт» — с его любовницей и дядя Марьо шепотом обозвал ее золотушной, до меня, как до бабушки, медленно, но все же стало доходить. Ну конечно же, дядя не спроста завел любовницу, да к тому же такую шикарную, а чтобы досадить этим двоим. Ведь всем известно, что дядя не в лучших отношениях с ними. Когда-то Марьо Марианов метил в директора «Здоровой пищи», но Парлаков стал ему поперек дороги. Позже, когда обсуждалась дядина кандидатура в директора «Импорта-экспорта», Дрянков подножку подставил. В обоих случаях казалось — дело уж в шляпе, но эти хищники подсуетились, поинтриговали и оттерли дядю, а в довершение оба завели любовниц. Теперь дядин черед: ткнул обоих носом в землю и сумел поднять свой пошатнувшийся престиж. Теперь его слава в зените. Ни для кого в городе не секрет, что оба противника страшно завидуют ему. Служебное же положение дяди Марьо и сейчас не ниже, чем у них, — как-никак директор отеля-ресторана «Малина». Пардон, «Стара Планина». Поэтому-то он так спокоен и уверен в себе…

Но дома — ад кромешный! Сначала был первый круг ада — тетушка перестала с ним разговаривать. Потом второй — тетя перенесла все свои и детские вещи в спальню и перевела туда дочку. Третий круг — тетя стала готовить отдельно, только себе и дочке. На четвертом круге ада она провела мелом линию в холле, расчертив его пополам, расчертила и кухню и не позволяла дяде заходить на ее территорию. Она ультимативно заявила, что суд присудит эту площадь ей, и фыркала даже на бабушку, то и дело нарушавшую меловые границы. К пятому кругу тетя взвинтила свои нервы до того, что запела. Оказалось, она знает и модные песенки, и арии, хотя ни разу в жизни в опере не была. Пела и в своей комнате, и на балконе, а во дворе ее фальцет сбивался на хрип, когда она выбивала ковер с таким остервенением, будто палка гуляла не по ковру, а по дядиной спине. Шестой круг ада ознаменовался сочинением заявления о разводе. Отнеся его в суд и заплатив там тридцать пять левов, тетя вернулась домой успокоенной, по крайней мере внешне. Но на седьмом круге снова попутали ее черти — понравилось ей вдруг срамиться, только и искала повода, с кем бы полаяться, на кого излить свою злость. А повод всегда найдется — в нашем квартале любительниц поехидничать хватает. Одна из таких привязалась было к тетушке: зачем та выбивает ковры в неподходящее время, да еще блеет при этом как овца, а до покоя людей ей и дела нет. Тетя в ответ обозвала ее козой безрогой, к тому же меднолобой. Соседка удивилась, как это у тети зенки до сих пор не повылазили, и спросила, для чего тетя в пении столь усердно упражняется, уж не собирается ли на ресторанную сцену пробиться, к муженьку поближе, а то он вокруг той сцены все ходит. Тетушка вскипела: