Ивайло Петров - Избранное

— Накрывайте на стол! — велел он, все еще возбужденный. — Извини, дорогой гость!

— Ленче, — попросила мать, — поди-ка принеси новые вилки. Они там в шкафчике, на верхней полке.

Девушка выпорхнула на кухню. За стеною послышался легкий шум. Хозяйка, накрыв на стол, пригласила меня садиться.

Прошло минут пять. Ленче все не шла с новыми вилками. Мать встала из-за стола, вышла и тут же вернулась со слезами на глазах.

— Шано, нет ее там. Верно, сбежала… Что делать?

Я ожидал, что бай Шано разразится неистовым гневом. Но он посмотрел на жену скорее хитровато, чем злобно, скривил рот и попытался передразнить ее.

— Сбежала? Давай-ка ляжем помирать. А ты не знала, что твоя дочь сбежит? Во всем заодно — а теперь крокодиловы слезы льешь? Не морочь голову! Я знал, что она сбежит, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — А кричал — чтобы душу отвести… Да и как не кричать? Пришел какой-то, слова по-людски не вымолвил, сует мне под нос сигарету, хватает мою дочь за руку и даже спасибо не говорит. Сто пятьдесят получает, комната с кухней у него!.. Ежели на то пошло, так у меня свой дом есть. Разве дело в деньгах, чтоб они сгорели!

Он начал было есть, но отложил вилку. Лицо его вытянулось и побледнело.

— Я думал, он сватов пришлет. Ну, я бы малость поторговался. Уж так полагается: дескать, она у меня мала еще и уж так мне мила… А они бы сказали: «Мала, мила, да ведь девка — от сердца оторвать можно». Вот это бы мне и было наградой за то, что все двадцать лет над нею трясся… Нет, ты погляди только, как теперь молодые поступают! Не могут они порадовать человека, не могут. А тот, кто порадовать не может, и сам не сумеет радоваться. Да что уж теперь!.. — добавил бай Шано, махнув рукой.

И отвернулся, пряча заблестевшие вдруг глаза.

Перевод Михаила Роя.

Я думал, у бай Шано пропадет всякое настроение идти на охоту. Но он оказался истинным охотником — разбудил меня ни свет ни заря, и мы вышли. Посреди села встретились с другими охотниками и отправились в горы. У нас было четыре собаки. Восход солнца застал нас уже на Вершине, в прекрасном горном уголке, откуда видна была вся долина. Бай Шано расставил всех по местам, а сам вернулся вниз спустить собак.

Я стоял возле белокорого бука. Сквозь кроны деревьев проникал солнечный свет, и в его ярких лучах предутренняя мгла постепенно таяла. Справа открывался словно уснувший склон, окрашенный меланхолической красотой первого осеннего багрянца.

На противоположной стороне оврага залаяли собаки. Охотники приготовились. Послышался треск сухих веток, и вот среди буковых стволов показался олень. Он приостанавливался, настороженно вертел головой. Приближаясь к нам, выходил из тени, и его густая светло-серая шерстка лоснилась под солнцем. Олень осторожно переступал своими изящными крепкими ногами, высоко подняв великолепную голову, и каждый из нас, охотников, ожидал, конечно, что он идет именно в его сторону. Затаив дыхание, нацеливая ствол ружья то в грудь, то в голову животного, я молился, чтобы оно меня миновало. Конечно, если б олень вышел ко мне, я бы выстрелил ему прямо в сердце. Иного выхода у меня не было. Человек убивает прекрасное животное, чтобы польстить своему глупому, суетному честолюбию — вот, мол, какой я стрелок! — или желая заслужить похвалу тех, кто за ним наблюдает… А может, это чувство лишь прикрывает нашу извечную атавистическую жажду истреблять?..

Судя по тому, куда понеслись собаки, мы поняли, что олень перевалил за хребет. Подошел бай Шано, бледный от усталости и волнений, объявил, что надо поменять места засады. Перед нами открылась просторная долина, заросшая дубовым подлеском и папоротником. Собаки гнали остервенело.

Мы все время видели оленя. Он бежал по тропам и полянам, встревоженный, но неуязвимый — вся гора принадлежала ему. Однако, когда попытался выйти из долины, грянул первый выстрел. Олень резко повернул назад, но вскоре снова наткнулся на засаду. Каждая попытка выйти из окружения стоила ему двух зарядов крупной дроби. Теперь он почти летел над сухой листвой — большими красивыми прыжками, вскинув голову и плотно уперев рога в спину. Охотники наблюдали за ним, восхищаясь: «Эх, ну и красавец! Плавает — точно рыба в воде!» И тут же целились в него и били крупной дробью из обоих стволов.

Прошло больше часа. Олень, уже смертельно раненный, делал судорожные короткие прыжки и кружил без определенного направления. Наконец мы потеряли его из виду. Собаки стали лаять, сбившись в кучу где-то на одном месте.