Ивайло Петров - Избранное

Бай Шано крикнул:

— Готово! Собаки его уморили.

И помчался по склону что есть духу.

Мы спустились следом.

Олень лежал на широкой поляне, вытянув вперед ноги и закинув за спину рога — в том же порыве, в котором летел над сухою листвой. Каждый из нас потрогал зачем-то рога, и шею, и ноги его, восхищаясь красотой, в которой уже не было жизни.

Бай Шано, так волновавшийся, пока мы преследовали свою жертву, теперь был равнодушен и строг. Попросил нас отойти, а сам с тремя помощниками стал сдирать шкуру. На полянке закипела работа. Мы собрали хворост, разожгли костер, приготовили шампуры. Запахло дымом и теплой кровью — будто и впрямь совершалось жертвоприношение языческому богу. Бай Шано, точно опытный хирург, потрошил оленя. Немного спустя провел рукавом по носу, выпрямился.

— Напрасно теряли время, ребята! — сказал он, вроде бы всерьез переживая. — Не удастся нам отведать свежего мясца. Желчный пузырь лопнул. Не ровен час, потравимся…

— Жаль! — сказал какой-то молодой парень. — А я так радовался, думал, принесу домой оленинки…

Все разразились поистине запорожским хохотом. Бай Шано тоже смеялся от души. Это, как я понял, была его коронная шутка с новичками: кто же знает, что у оленя нет желчного пузыря?..

И началось охотничье веселье. Пошли по кругу бутылки с вином и ракией. Над углями на длинных шампурах зашипели оленьи потроха. Все рассказывали о своих невероятных приключениях на охоте и все всему верили…

Далеко за полдень отправились мы в обратный путь. На поляне, где несколько часов назад лежал олень, оставалась только большая лужа крови. В ней плавало солнце.

Перевод Михаила Роя.

Вчера вечером меня разбудил скрип балконной двери, и я встал закрыть ее. Дул сильный ветер. Деревья в саду шумели, кроны их клонились к югу, к морю. Я включил свет, чтобы посмотреть, сколько времени, и снова лег. Был третий час ночи. Я закрыл глаза, но знал, что не засну, и это меня злило. «Спи, идиот, — ругал я себя как всегда, когда не спалось перед охотой. — Еще нет пяти, и стая, если она прилетела нынешней ночью, никуда от тебя не денется». Битый час я напрасно пытался вразумить самого себя. В три оделся и приволок из машины рюкзак. Начал считать патроны, чтобы время шло быстрее, отобрал шестьдесят штук, наполнил ими патронташ и снова отнес в багажник. Ветер стихал, и это было хорошо: стая не двинется дальше на юг, а будет ждать нового ветра.

В четыре я все-таки выехал. Миновал Золотые пески, чтобы растянуть дорогу через серпантины, и вышел на балчикское шоссе. Когда достиг леса между Оброчищем и Балчиком, было всего лишь четыре тридцать. Я съехал с асфальта на лесную дорогу и решил переждать здесь до рассвета. Пробовал думать о разных вещах — например, о том, что перепелиные стаи собираются в каком-то определенном месте на севере Румынии и всего только за одну ночь перелетают сюда. Погода им подсказывает, что пора лететь на юг, но непонятно, как все стаи собираются в одну, в определенном месте, прежде чем лететь дальше. И откуда у них столько сил? В это время года перепела как налитые, и, когда в них стреляешь, они падают так резко, что из тушек просто жир брызжет. За ночной перелет стая пересекает Черное море. Один моряк рассказывал: как-то раз, обессилев в полете, перепела падали на палубу, и матросы их собирали, как яблоки. Бывало, птицы эти, попадая в двигатели самолетов, становились причиной аварий… И вот я заснул. Грузовик с прицепом, ползший по склону, разбудил меня своим ревом. На Калиакринское плато я приехал в восемь. Оставив машину на шоссе, которое пересекает эту равнину, пошел осмотреться. Прошлой осенью я прожил в Балчике двадцать дней и двадцать раз приходил сюда по утрам. Обойду вокруг машины метров на сто и, если ничего не найду, ухожу. Напал лишь на две стаи, совсем маленькие. А сегодня утром решил: если ничего не высмотрю, махну в Русалку. Там у меня приятели-рыбаки, поедем за пеламидой.

Метрах в десяти от меня выпорхнули две перепелки. Стрелял в обеих — и ничего. Пока перезаряжал ружье, взлетела еще одна. Выстрелил — снова мимо. Так израсходовал восемь патронов. К черту, важно то, что напал на стаю, и ясно, что стая большая, очень большая! У меня затряслись руки, мне стало жарко, я никак не мог прицелиться. «Теперь — спокойно! — велел я себе. — Садись, покури, потом сделай глубокий вдох и начинай!» Так я и сделал: закурил, сел на камень и оглянулся вокруг. Я был совершенно один, местные охотники придут сюда после рабочего дня, да и то лишь в том случае, если узнают, что есть стая. Я был так счастлив, что мне стало даже совестно. Такое богатство рядом, а поделиться не с кем! Протяни руку — и черпай из него, сколько душе угодно. Я докурил, лег на спину и смотрел в небо, чувствуя, как сердце потихоньку успокаивается. Потом встал и начал. Теперь уже ни один выстрел не был напрасным. Я целился спокойно, только в тех перепелов, что взлетали рядом. Позволял себе даже не стрелять в некоторых, а просто наблюдать, как они падают, не в силах преодолеть собственную тяжесть на взлете. Приблизительно через час на бечевках, привязанных к поясу, уже не было места — на каждой висели по две, по три птицы. Пересчитал — двадцать восемь. «Ну, теперь можешь успокоиться, — сказал я себе. — Благодари всевышнего и ступай в машину». Но когда отнес перепелов в багажник, обнаружил, что там еще есть патроны. Не устояв перед искушением, я вернулся дострелять. Как же бросишь такое богатство? Оно сваливается с неба раз в год, даже раз в два года, а ведь утолить охотничью страсть не так-то просто. Бывало, скитаешься целый день, а приходится довольствоваться пятью штуками. Как мне хотелось сейчас иметь тысячу патронов!