Ивайло Петров - Избранное

Аленка тихо встает и идет к двери. Еще минута — и она будет за порогом моей жизни, я забуду о ней, а она — обо мне, от нашей любви ничего не останется.

— Прощай, — говорю я. — Прости, за все.

В голову приходит мысль, что страдание, вызванное разрывом, еще долгое время будет темой моих размышлений, и, наверное, поэтому я стараюсь запечатлеть каждое ее движение. Мне нестерпимо хочется увидеть лицо Аленки перед тем, как она уйдет навсегда, но она, не оборачиваясь, берется за ручку двери. Неужели уйдет, не взглянув на меня? Откуда у нее столько силы, откуда она знает, как уйти, не уронив своего достоинства? Или страдание убило в ней чувство?

В сквозном проеме приоткрытой двери свежестью сияет отрезок утреннего неба, такого же чистого, голубого, как ее глаза. Я не выдерживаю. Прежде чем она исчезнет, вскакиваю с постели и в два прыжка оказываюсь у порога.

— Стой! Вернись!

Схватив Аленку за плечи, я пытаюсь повернуть ее лицом к себе. Но она стоит как окаменелая. Тяжелая и неподвижная. Чтобы увидеть ее лицо, мне приходится зайти с другой стороны.

— Прости, что расстроил тебя. Я так издергался… Не уходи. Я хочу, чтобы ты осталась со мной… навсегда. Ты мое счастье, мой покой… Даже если я должен буду уехать, я скоро к тебе вернусь…

Пальцы у нее холодные, лицо — белая маска. Я подхватываю Аленку на руки. Она медленно оживает под моими ласками. Кожа снова становится теплой и гладкой. Разве не жестоко — оставить это невинное, беззащитное существо? И чего я, в сущности, боюсь? Зачем мучаю девушку, которую люблю?.. Я представляю Аленку своей женой, тихой, ласковой, матерью моих детей, спутницей сложной, нелегкой жизни художника и осознаю, что в эту минуту люблю ее больше, чем когда бы то ни было. Не знаю, существуют ли более трогательные, более прекрасные и более возвышенные моменты, чем те, когда истерзанная, страдающая женщина отдается любимому. После этого наступает полное спокойствие, и на душу нисходит ощущение счастья.

И вот опять все так, будто ничего не случилось. Будто любовь наша не висела на волоске. И снова Аленка превращается в супругу, добросовестно исполняющую свои домашние обязанности — застилает постель и принимается за уборку. Я застыл перед мольбертом с кистью и палитрой. В голове пусто, мысли едва ворочаются… Мало-помалу меня охватывает полная апатия. Я тупо смотрю в стену, на большое солнечное пятно, и оно переливается мне в душу, наполняя ее густой, тягучей печалью. Снаружи дует сильный ветер, вершины кустов клонятся к югу, море перестало шуметь — волны сломлены северным ветром, кудрявятся, бегут вспять.

— Ну что, успокоилась? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она еле слышно. Подходит и кладет руки мне на плечи. — Эмо…

— Что?

— Ничего. Работай, я не буду мешать. Пойду приготовлю что-нибудь на обед.

— Теперь ты всегда будешь готовить? И обед, и ужин?..

— Конечно.

— И там, в Софии?

— Ну конечно же, Эмо. Неужели я оставлю своего мужа голодным?

— Но ведь это надоедает.

— Я тебя не понимаю…

Боже! Будто я сам себя понимаю! Хожу взад-вперед по комнате, курю сигарету за сигаретой и говорю все, что взбредет в голову. Одного не могу сказать: «Уходи!» Из жалости и малодушия. Знаю, что, снова пережив ее муку, не выдержу и брошусь утешать.

Смеркается, на небе собираются тучи. Море похоже на чашу, наполненную чернилами. Аленка уходит. Я смотрю, как она спускается вниз и, войдя в село, исчезает за домами. С каким нетерпением будет она ждать завтрашнего утра… когда я уже буду далеко! В вагоне или уже в Софии, в своей мастерской. Вижу, как Аленка сиротливо стоит на пороге пустой виллы, онемевшая от горя, с сухими глазами, вижу, как ветер треплет ее волосы…

— Хорошо, что застал тебя! — произносит кто-то за моей спиной.

Занятый своими мыслями, я не слышал его исполинских шагов. Лучше было бы избежать этой встречи… Он смотрит куда-то мимо меня, лицо серое, напряженное — такие лица бывают у людей, когда ими владеет дикий страх или отчаянная решимость.

— Проходи, — говорю я, весь покрываясь потом.

Кажется, на лице у меня написан испуг, и Голиаф вправе рассмеяться презрительно. Впрочем, ирония не свойственна таким натурам. Цель поспешного визита понятна, но ведь в подобной ситуации и опытный дипломат пренебрег бы этикетом и приступил бы прямо к делу.

— Аленка пришла вся в слезах, молчит, слова из нее не вытянешь. Что стряслось?

— Не знаю.

— А кто знает?

Пытаюсь изобразить улыбку, а сам думаю, какой же я подлец. Голиаф смотрит ошалело, потом вдруг тоже начинает улыбаться.