Ивайло Петров - Избранное

Старик уходит вперед, растворяется во мраке. Я уже не слышу его затрудненного дыхания, раздаются только тяжелые, грузные шаги по сухой утрамбованной дороге. Через несколько минут его силуэт тенью вычерчивается на фоне тускло светящегося моря: шар головы и полукружья плеч.

— Ты не человек, ты тень, гражданин Молчанов, — говорю я с вызовом, пытаясь его нагнать. — Ты тень, обманувшая Люцифера и сбежавшая из преисподней, чтобы здесь нализаться. К утру ты снова туда вернешься.

— Что ж, в общем ты прав, — отзывается старик.

— Не в общем, а абсолютно. Меня не проведешь. Ясно?

— Ясно.

— Стой! Ты куда? В свою жалкую халупу? Нет, давай на виллу. Ты же забулдыга, тебе охота еще выпить. А там есть коньяк. Французский! Тебе такой и не снился.

— Пил я когда-то и французский. Давно, в молодости…

— Так я тебе и поверил! Неудачник ты, жалкий неудачник.

— Нет, ты не прав. Наоборот, я, братец, счастливчик…

Он первым входит в дом, нашаривает в темноте керосиновую лампу, ставит ее на стол. Движения его уверенны. Я приношу из кабинета бутылку и неловким движением с замахом водружаю на стол. Николай Васильевич подхватывает ее, чтобы не упала, садится. Лицо его освещено ярким пламенем, и я вижу все отвратительные подробности: морщины, похожие на стоки, на дне которых лежит грязный осадок, курносый нос, сальную бороду, бесцветные рыбьи глаза. «Счастливчик! Как же! Ты ничтожное, жалкое отребье. Вот уже полгода я пытаюсь вывести тебя на чистую воду».

— Кто ты в сущности?

— Я? Неужто до сих пор не знаешь? — Старик наливает себе рюмку, выпивает залпом. — Жаль, жаль, — повторяет он, закуривая сигарету.

— Не знаю и знать не желаю! — говорю я.

— Еще как желаешь…

— Но-но, поосторожней, господин Молчанов, ведь я и вышвырнуть могу. За порог.

— И загадку тоже — за порог? Загадку, которая не дает тебе покоя? А сам-то ты — ангел небесный, верно? И стоять бы тебе не где-нибудь, а у престола господня. Там, в корчме, ты изрек истину: ты — гений. Все молодые — гении. Я тоже был гением. Да, да… Думаешь, я был юнкером, или статским советником, или князем, или адъютантом генерала Краснова?.. Ничего подобного. Я просто Нуль Нулевич Нулёв. Ясно? Что уставился? А ты, братец, не в форме. Не все у тебя благополучно. Тебе выспаться надо.

— Ошибаешься, я в полном порядке, — возражаю я, чувствуя, как меня снова начинает знобить. — О себе лучше побеспокойся.

— Не надо больше пить.

— Нет, буду! — кричу я и наливаю новую рюмку. — Ваше здоровье, Нуль Нулевич!

— Ваше здоровье, Человек Человекович. Один сочинитель — или черт его знает кто — писал это слово с большой буквы. Да, да, с заглавной! За здоровье заглавной буквы!

— Ах, ты иронизируешь! А я вот что скажу: ненавижу число, которое ничего не означает. Ничего. Ничто. Ничтожество…

— Человек боится пустоты. Вот и выдумывает разное, чтобы заглушить мысли о пустоте.

— В молодости ты, верно, был единицей. Понахватался разных «истин», а теперь преподносишь мне все это старье.

— Истины не бывают старыми или новыми, они вечны…

— Хорошо тебе рассуждать! — кричу я в ярости. — Живешь, словно мидия. Открываешь створки только для того, чтобы проглотить очередную порцию жратвы и алкоголя. Ты как мертвец, а мертвецам что добро, что зло — все едино.

Старик смотрит в пол, молчит, потом произносит с убийственным спокойствием:

— Вполне вероятно. Когда тело живет, душа в нем спит. Умрет тело — душа оживает и начинает наконец свою жизнь.

— Хочешь сказать, что я тоже мертвец?

— Нет, ты живой. Как море. Шумишь, беснуешься, взбиваешь пену. Хочешь разрушить берега. А что потом?..

— Когда «потом»?!

Он вывел меня из терпения, и я действительно беснуюсь. Потому что этот поганый Нуль Нулевич насыпал соли мне на рану. Случайно ли прибегнул к подобной метафоре, вслепую ли коснулся фатального вопроса, мучающего меня вот уже столько времени, или этот деклассированный тип, этот обломок кораблекрушения, выброшенный на берег жизненной стихией, мучается теми же вопросами? Да какая разница! Так или иначе, он заглянул мне в самую душу и разбередил ее.

— Нет берегов у меня, Нуль Нулевич. И никогда не будет. Дух мой волен, понимаешь ты это? Не терпит он берегов!

— У каждого человека есть берега, — говорит старик и, погасив окурок о дно пепельницы, добавляет: — Иначе и быть не может. Только у господа бога нет берегов. На то он и бог — он беспределен.

Я знаю, что старик — верующий. У него в халупе икона висит. Но тянуть к божественному престолу меня? Нет уж. Будь ты хоть трижды святым, меня — оставь в покое.