Ивайло Петров - Избранное

Это звучит так искренне и просто, что я успокаиваюсь. Но от ее забот все-таки остается на душе какой-то осадок — что-то похожее на разочарование. Зачем она взялась за грязное белье именно сегодня, сразу после разговора с отцом? Что это — наивное желание доказать мне свою преданность? Или происходит присвоение чего-то моего, сугубо личного, неприкосновенного? Почему я вдруг чувствую себя ограбленным, а может, даже голым?

Смирившись, я смотрю, как Аленка уносит мое белье. На секунду она останавливается во дворе и, повернув ко мне счастливое лицо, напоминает, что они ждут меня сегодня к обеду. Я обещаю, хотя не испытываю ни малейшего желания идти к ним. Возможно, мне испортило настроение это грязное белье. Во всяком случае, сегодня мне неохота… Да, но как будет завтра, послезавтра? Неужели с сегодняшнего дня я уже не свободен? Глупости! Кто может отнять у меня свободу? Мою свободу! Никто…

— А, добро пожаловать! Проходи, проходи!

Отец Аленки поджидает меня у ворот. Двухметровый Голиаф чувствует себя со мной лилипутом, он сияет от головы до пят и готов, взяв меня на руки, пересечь двор, который теперь уже мой, и внести в дом — дом тоже мой. И сад мой, и прозрачный ручей, и собака, что растянулась в тенечке, и соседи, глядящие из-за забора… Все мое, только сам я не свой. На негнущихся ногах поднимаюсь по каменной лестнице, считая ступени. «Почему их именно девять?» — думаю я и начинаю пересчитывать сквозные сердца, вырезанные на деревянной ограде сеней. Дохожу до девяти и не могу продолжать — запах куриной похлебки затуманивает сознание. Итак, сегодня в мою честь была принесена жертва! Всплывают в памяти картины детства. Вспоминаю, как бабушка указывала нам какую-нибудь хохлатку и мы со свойственной детям жестокостью и желанием побеситься принимались за нею гоняться. Носились по двору, по саду и огороду, швыряли камни, поднимали шум на всю улицу. Дед, отобрав у нас наконец несчастную курицу, стараясь скрыть отвращение, нес ее к колоде. Там, зажав куриные ноги и оттянув куриную шею, топором отрубал ей голову. Из рассеченного горла била тонкая, но сильная струя крови, ярко окрашивая белые щепки вокруг. Тело курицы все еще подпрыгивало, будто живое, а мертвая голова с глазами, затянутыми пленкой, валялась на земле. Внезапно клюв раскрывался, чтобы выпустить последнюю искру жизни, и мы, потрясенные, отступали. А в это время гость — какой-нибудь дальний родственник или просто знакомый из соседнего села, в честь которого и была принесена эта жертва, — сидел себе преспокойно на треногой табуретке и пощипывал ус…

Спустя два часа я сижу на полотняном стульчике посреди полей. Гляжу на лес, залитый печальным осенним светом, слушаю тихую, сладостную, терзающую сердце музыку. Уж не печальная ли это песня Пана, тоскующего по прекрасной нимфе Сиринге? Не ему ли подпевают травы, деревья и кусты, разделяя его скорбь? Способна ли моя кисть воспроизвести все это на холсте?

Темнеет, глаза слезятся от напряжения, и когда я смотрю на небо, то уже не вижу безмятежной синевы — тысячи мятущихся цветовых точек, бешено кружась, уносятся куда-то в бесконечность. Мелькают сорванные листья, со скрипом гнутся ветви деревьев, трава клонится под мрачным напором сумерек. Видно, разгневавшись, Пан насылает на кого-то гибельный ужас? Или он пляшет, ведя за собой неистовый хоровод нимф и сатиров? По спине у меня ползут мурашки безотчетного страха. Мрак наползает, приминая траву еще ниже, и я, точно испуганный ребенок, готов обратиться в бегство. Вот так же много лет назад улепетывал я от грозы, чтобы укрыться в стенах родного дома… Но Аленкин дом меня не спасет, и сегодня я к ней не пойду… Нет, нет, уж лучше в харчевню. Надо расслабиться, выпить — этого жаждут и сердце, и душа.

— О, художник! Добро пожаловать. Где пропадаешь?

Митю приветственно поднимает руку — брови его тоже подняты, над ухом торчит острие карандаша, — выходит из-за стойки, чтобы крестьяне видели, что мы старые друзья, и театрально раскланивается: мол, к вашим услугам! На этот раз он обут — правда, на босу ногу — в синие спортивные тапочки. У стены сидит Николай Васильевич, кивает мне. Поставив в угол папку и этюдник, подсаживаюсь к его столику. Митю приносит красного вина. Крестьяне притихли, скребут подбородки, с любопытством за мной наблюдают. Николай Васильевич тоже молчит, уставясь в одну точку остекленевшими рыбьими глазами, тяжело дышит.

— Твое здоровье!

Я поднимаю рюмку, пью до дна. Крестьяне, перешептываясь, продолжают меня разглядывать, теперь уже с плохо скрытой усмешкой: нашел, мол, дружка себе под пару. Чтобы доставить им удовольствие, я опрокидываю вторую рюмку и закуриваю вторую сигарету. Голова кружится, сердце полнится любовью и умилением. Я готов обнять весь мир.