Ивайло Петров - Избранное

— Ваше здоровье, друзья мои! Идите сюда, давайте чокнемся!

Один за другим мужики подсаживаются к нашему столу, я чокаюсь со всеми подряд, угощаю сигаретами. Их любопытство сменяется понимающими улыбками: дескать, угощает человек — значит, есть причина! Освоившись, они уже братски похлопывают меня по плечу, а один — с лицом черным, как древесная кора, — многозначительно подмигнув, говорит:

— Выпьем за будущего зятя. Заимели мы наконец собственного художника. Всех нас намалюет на картинках. Твое здоровье!

— Посмотрим, что за винцо припас к свадьбе Иван Детина, — подхватывает кто-то.

Остальные усмехаются. Митю, тоже ухмыляясь, одной рукой обнимает меня, и сквозь винные пары я чувствую тяжелый, едкий запах его пота. Я встряхиваю головой, и со «дна» ее, застилая глаза, поднимается какая-то муть, сквозь нее я вижу вокруг не лица, а хищно оскаленные морды. Подняв рюмку, в приступе внезапного озлобления кричу:

— До чего ж я вас люблю, букашки вы эдакие!

— Букашки, ей-ей букашки! — подхватывает крестьянин с лицом черным, как древесная кора, и, опрокинув содержимое рюмки в огромную беззубую пасть, идет в угол, где стоит моя папка и этюдник. — Можно глянуть? Одним глазком…

— Смотри.

Вытащив из папки несколько работ, он выстраивает их вдоль стены и удивленно таращится. Это пейзажи: море, скалы, лодки и дома, летящие во весь опор лошади, восходы и закаты… Здесь, в полумраке деревенской харчевни, я впервые оценивающим взглядом окидываю то, что написал за последнее время, и постигаю фатальную истину: мне так и не удалось убежать от себя. Да и никогда не удастся! Может, благодаря полумраку и убогой обстановке, благодаря прекрасному невежеству этих людей я явственно слышу неистовые вопли своей души, воплощенные в огонь и лед, в тепло и холод, свет и мрак. Крестьяне пялятся на мои этюды, и я чувствую, как их грубые, откровенные взгляды расхищают мой жар. Митю снисходительно ухмыляется, ему кажется глупым чему-либо удивляться. Николай Васильевич смотрит, не мигая, в одну точку, весь уйдя в себя.

— По три сотни берет за эдакую мазню, надо же, а мы за те же денежки горбатимся цельный год… Потому как мы букашки, так нас и разэтак, — говорит крестьянин с лицом черным, как древесная кора.

Вокруг слышится одобрительный гогот. Николай Васильевич вздрагивает, смотрит на все недоуменно. Харчевня ходит ходуном. Мне кажется, что смех комьями грязи летит в мои творения и липкой жижей растекается по пейзажам. Теплые осенние тона дрожат, оскверненные, печальная песня Пана переходит в гортанные выкрики.

— А ну, отойди! Куда суетесь со свиными рылами? — слышу я собственный голос.

Крестьяне отходят виновато, точно побитые собаки (им только не хватает поджатых хвостов), а я продолжаю кричать, хотя и понимаю, что это нелепо, бессмысленно. Во мне бушует ненависть.

— Жалкие букашки, не вам судить о моих картинах! Вот когда у вас вырастут не крылышки, а крылья, орлиные крылья, тогда… Но на это потребуются века! Я художник! Понимаете? Художник! Гений! Надо быть дураком, чтобы опускаться до уровня букашек!..

Пивная стойка качается, плывет в прозрачной воде. Митю держится за нее, как за обломок мачты, и снисходительно бросает:

— Художник! Что с него возьмешь?

— Да, — подхватываю я, — художник, тот ненормальный, что не спит ночами, кого гложут сомнения и рвут на части противоречия… В то время как вы, набив брюхо, преспокойно храпите и во сне видите жратву. Я тот, кто вечно витает в облаках, хотя ноги его вросли в землю!..

— Упился бедняга, того и гляди разревется, — говорит кто-то (он плавает в прозрачном водоеме, не слезая со стула).

— Георгий, отведи-ка его на виллу, тебе все равно в ту сторону.

Крестьянин, которого зовут Георгием, берет меня за локоть. Я сопротивляюсь, но потом все же повисаю на чьем-то плече. Снаружи черно, точно в бочке с дегтем, лишь несколько звездочек качаются в небе — у каждой изломанный серебряный хвост. В нос шибает запахом давно не стиранного белья, морской травы и креветок. Никак это плечо Николая Васильевича? Старик безропотно тащит меня, в груди у него шипит и свистит (результат дешевого курева)… Глаза мои высохли, я всматриваюсь в курносый профиль спутника, чтобы удостовериться, что это действительно мой приятель, а потом отпихиваю его, однако ноги мои словно приросли к земле. Николай Васильевич протягивает руки, чтобы помочь, но я брезгливо отстраняюсь. В душе снова просыпается злоба.

— Отстань, я сам дойду…