Ивайло Петров - Избранное

— Только слабаки, — говорю я, — ничтожества и юродивые нуждаются в боге. Выдумывают его себе, держатся за божественный подол, выклянчивают так называемую благодать. Сильные сами творят благодать. Они и без бога могут быть счастливы.

— Да, сильные ни в чем не нуждаются, они все могут сами… — Старик поднимается, идет к двери. С порога оборачивается: — Но сильные далеко не всегда счастливы. Они гордецы и потому не признаются, когда бывают несчастны.

— Убирайся к чертовой матери! — кричу я. — Забирай бутылку и убирайся! Дарю ее тебе. Спокойной ночи, Нуль Нулевич… И знай, — добавляю я уже спокойно. — Я тебя люблю — вопреки всему. Ты противный, но все равно я тебя люблю…

С этими словами я заключаю старика в пьяные объятья и прикасаюсь губами к поросшей щетиной грязной щеке. Какая противная, мерзкая плоть — поистине тленная… По спине снова пробегают мурашки — нет, это какие-то насекомые! — однако я не разжимаю объятий. Он смотрит на меня в упор рыбьими своими глазами, затем, высвободившись, уходит, постепенно растворяясь в темноте.

Я хожу по комнате, время от времени останавливаюсь и снова принимаюсь шагать. Пол скрипит, лампа потрескивает, стены, когда я к ним приближаюсь, словно отшатываются от меня, в окна накатывают глухие вздохи моря. Ночью предметы живут своей жизнью, я замечал это не раз. Диван, к примеру, лежит точно дряхлый старик. Углы, в которых таится мрак, молча копят зло против меня. Стены бледны, словно в предсмертном ужасе. Тьма смотрит в окна пустыми глазницами. Сигаретный дым тянется к свету, свивается великолепный серо-голубой нитью, курчавится и, дотянувшись до лампы, распадается на мелкие облачка. Я слежу за ползущей по стене собственной тенью, поворачиваюсь в разные стороны, стараясь увидеть свой профиль, но это мне не удается. Почему моя тень дрожит? А, это колеблется пламя фитиля. Моя тень рождает свет. Наоборот, черт побери, свет рождает мою тень!.. Это «открытие» меня успокаивает, в голове проясняется, и я вдруг чувствую острую боль одиночества. Я ужасно одинок! Но почему боль? Ведь я специально приехал сюда в поисках одиночества! «Есть давняя вражда меж жизнью и великими делами», — бормочу я.

Не раздеваясь, ложусь на спину. Голова тяжелая, вокруг все плывет и пляшет. Закрываю глаза, и слово «одиночество», выплывая темно-коричневым, почти черным пятном, закручивается спиралью. Я повторяю: «Один, совсем один…» Будь я в Софии, кто-нибудь непременно зашел бы или позвонил. Теперь, вернувшись в Софию, я больше не стану ночевать в мастерской, хотя так приятно засыпать на узкой старой кушетке, над которой висит натюрморт, написанный еще в студенческие годы.

Сейчас у меня над головой — портрет Аленки. И что за чудо? Она оживает! Смотрит на меня напряженно и озабоченно, тянет руку… Ее жест оскорбителен — неужели она и во сне меня стережет? Я пытаюсь улыбнуться, но лицо мое кривится, и она, побледнев, отшатывается. Боится меня? Это тоже оскорбительно. Сделав над собой усилие, я снова пытаюсь улыбнуться.

— Ты здесь?

— Да, уже целых два часа. Я пришла… принесла…

— Поесть? — прерываю я ее. — Не хочу!

— Когда окончательно проснешься, захочется.

— Нет, нет, я не голоден.

— Почему ты спишь в одежде?

— Потому что напился вчера.

— А мы тебя ждали… допоздна. Я даже сюда приходила, но тебя не было. Почему ты…

— Не хотел, потому и не пришел. И вообще я больше к вам не приду. Не желаю! Мне неприятно.

Нет ничего легче, чем внушить человеку надежду, отнять ее гораздо труднее. Я закрываю глаза — зажмурившись, всегда чувствуешь себя сильнее, решимости прибавляется. Лежа в постели с закрытыми глазами, мы смело клеймим, разоблачаем, требуем справедливости, побеждаем врагов, можем запросто облететь весь мир и даже увидеть невидимые во мраке предметы. И все же я делаю вид, что говорю все это с похмелья. Главное, что правда высказана. Аленка молчит. Может, верит, что я еще не протрезвел, но скорее всего — не смеет придать моим словам серьезного значения. Тогда я повторяю твердо:

— Я не желаю больше к вам ходить. Мне неприятно.

— Вижу, — говорит она, глотая слезы.

— Ничего ты не видишь!

— Господи, не слепая же я.

— Слепая! — кричу я и замечаю, что снова злюсь.

Ее нежный профиль бледно вычерчен на матовой стене, крупные слезы капают с ресниц, текут по щекам, скапливаются на кончике подбородка, жемчужинами блестят на платье, пока их не впитает ткань. Я сравниваю эти мгновения с самыми счастливыми, безвозвратно ушедшими. Как это печально — перестать любить!